БОЛЬШАЯ ЧИСТКА

 

 

   Первой прочла объявление о партийной перерегистрации уборщица Анастасия. Его вывесили возле её табуретки с круглым самоваром. Шлёпая губами, она пошла сообщить новость швейцару. Тот сильно разволновался, высморкался в грязный платок, вытер потный лоб засаленным рукавом и направился к Великонской. Швейцар был дряхлым, услужливым, почтенным человеком, носил специальную форму царских времён и всеми корнями своей души был связан с прошлым. А в прошлом он не раз открывал дубовые двери в доме княгини Великонской перед господином Серебровским. И не редко получал от последнего сверкающие полурублёвые монеты с головой Николая. Поэтому его после и не забыли!

 

   Пройдя на цыпочках за стеклянный барьер и заботливо закрыв за собой тонкую дверку, швейцар склонился седой головой к уху бывшей госпожи.

   - Софья Сергеевна, чистить начали!

 

   Княгиня вздохнула и повернула к нему своё лицо, покрытое сеткой мелких и тонких морщинок.

   - Бог жалостлив! - сказала она. - Вы переживаете за Михаила Сергеевича?

   - Совершенно верно, за него… И за вас, Софья Сергеевна, - добавил он многозначительно.

   - Почему же за меня, Василий? - побледнела княгиня. - Ведь чистить будут только партийных?

 

   Она тяжело вздохнула и, опершись тонкой рукой о край стола, поднялась с места.

 

   - Иван Павлович, вы слышали? Чистят!

   - Да? - удивился Осипов. - И объявление есть?

   - Нас это не касается! Только членов партии! - заметил подошедший Киселёв и нервно засмеялся.

   - Чему же вы радуетесь? Ведь Серебровского выгонят!

   - И что дальше? Мы, дорогой, будем в цене при любом руководстве!

 

   В канцелярии вновь появился швейцар. На этот раз он стал делать княгине некие таинственные знаки. Княгиня не поняла.

   - Бог вас спаси, Василий! Что вам нужно?

   - Девушка вас… - тихо сказал он, - просит в вестибюль!

 

   Взволнованная княгиня с трудом вышла в вестибюль. Там, кусая губы, взад и вперёд ходила Вера. Она так осунулась, что княгиня в удивлении вскрикнула:

  - Вера, что с тобой? Ты не заболела, моя дорогая?

  - Потише, тётя! - обернулась та в страхе.

 

   Швейцар услужливо открыл дверь своей комнатки. Вера задела головой перекладину и бессильно опустилась на табуретку у некрашенного кухонного столика.

   - Вот, тётя, пакет…

 

   Княгиня дрожащими руками взяла пакет из её рук.

   - Откуда это? Кто принёс?

   - Мужчина… - пролепетала побелевшая Вера. - Утром. Он не рискнул прийти к вам… Вы, наверно, его знаете…

 

   И Вера вдруг беспомощно заплакала.

 

   Между тем о перерегистрации узнал весь дом, от подвала до чердака. Везде по секрету шептались. Кто-то пустил слух, что председателем комиссии является заместитель председателя ОГПУ. Этот слух породил в Мосхозупре панику. Началась ненужная беготня. Служащие цеплялись ко всем: нет ли кого-нибудь, знакомого с ним или имеющего с ним общих знакомых. Новый слух отверг предположение об ОГПУ, но хрен редьки не слаще! Если верить этому второму слуху, то председателем комиссии является губернский прокурор! По третьему слуху комиссией руководит председатель военного трибунала. Выяснить дело было крайне трудно.

 

*

 

   Без десяти четыре Семёнов стоял у стола и хриплым голосом кричал:

   - Товарищи, регистрируйтесь! Члены партии - в правом списке, беспартийные - в левом! Товарищи, кто ещё не отметился? Члены партии - справа, беспартийные - слева!

 

   Ровно в четыре вошли Попов и Серебровский. С ними были трое неизвестных: крепкий немолодой рабочий с седой шевелюрой и пожелтевшими от табака усами, худощавая женщина приблизительно сорока лет в красном платке и болезненного вида мужчина средних лет. На его щербатом лице горели острые чёрные глаза. Он был невысокого роста, худ, бледен, одет в серый костюм и поношенные ботинки. Нет дыма без огня: председателем был следователь.

 

   Сев за стол, он позвенел колокольчиком и, не дожидаясь прекращения шума, начал говорить. Его не было слышно из-за шума двигающихся стульев и непрекратившихся разговоров. Ему крикнули: "Громче!" Он ещё раз позвенел и повысил голос:

   - Необходимо вести себя поспокойнее, тогда вы всё услышите!

 

   Выждав с минуту, он обычным голосом объявил повестку дня и предупредил, что успех будет зависеть от взаимного доверия. В напряжённой тишине он разъяснил значение проводимой перерегистрации.

   - Партийные перерегистрации проводились неоднократно, но теперешняя имеет особо важное значение. Теперь мы должны быть требовательными как никогда, особенно к коммунистам, занимающим ответственные руководящие посты.

 

   Не дав присутствующим поаплодировать, он предоставил слово Попову для отчёта бюро ячейки. Попов выступал с записной книжкой в руках, льстиво улыбаясь. Народ встретил его неуловимым шушуканьем, пробежавшим по рядам. Луч солнца из-за плеча падал ему на волосы, а если он немного отклонялся влево, то луч соскальзывал прямо в глаза. Тогда он двигался вправо, перенося упор на другую ногу.

 

   - Вам, товарищи, известны обстоятельства, в которых нам приходится работать и так далее! Мелкобуржуазное окружение, отсутствие рабочего ядра, старые специалисты и так далее! Конечно, аппарат заражён бюрократизмом, с которым мы, однако, боремся.

 

   Попов назвал количество заседаний и перечислил обсуждавшиеся вопросы. Затем перечислил членов бюро и их "нагрузки". Вслед за этим обозначил достижения: увольнение Черняева, заподозренного в изнасиловании; начатое, но, к сожалению, не довершённое до сих пор изучение авансирования, раздачи трамвайных и автобусных билетов; обновление аппарата (между прочим, приём на работу выдвиженца - рабочего Семёнова) и т.д. Вопреки привычке, Попов выступил коротко и на этом кончил.

 

   Председатель вопросительно оглядел аудиторию. Зал ответил сдержанным гулом. Члены комиссии вытянули головы, стараясь увидеть поднимающиеся руки. Но таковых не оказалось.

 

   - Странно! - сказал председатель, - разве у вас всё так хорошо?

 

   Новая волна шушуканья прокатилась по рядам.

 

   - Разрешите по повестке дня! - поднялся Семёнов. - Мне кажется, будет лучше, если мы начнём прямо с чистки. Тогда, между прочим, всё прояснится.

 

   Председатель пожал плечами.

   - Конечно, если никто не собирается выступать. В таком случае, товарищ Серебровский.

 

   Пока Серебровский, горбясь, тяжёлым шагом подходил к столу, председатель, не глядя на него, быстро прочёл его личную карточку.

   - Серебровский, Михаил Сергеевич, служащий, член партии с 1917г. Партийных взысканий не имеет.

 

   Подойдя к столу, Серебровский расстегнул верхнюю пуговицу ворота и нервно зевнул. Сидевшие в первых рядах могли заметить, как немного дрожали кончики его мертвенно-бледных пальцев, покрытых чёрными волосами.

 

   - Я, товарищи, того, родился в семье служащего. Закончил петербургскую реальную школу. Благодаря связям отца меня приняли на государственную службу. В 1917 году служащие забастовали. Часть служащих нашего министерства объявила о своей солидарности с Советским Правительством. Мы не прекратили работу. Я вступил в партию. С тех пор я занимал разные административные и хозяйственные посты.

   - Что побудило вас вступить в партию? - спросила рабочая.

   - Как что? - пожал плечами Серебровский. - Я был солидарен.

   - Скажите, товарищ, вы не напомните нам теоретическую часть старой программы РСДРП?

   - Нет, товарищи, так я не могу!.. Без подготовки.

   - А раньше вы её читали? Ну, к примеру, в 1917 году?

   - Тогда я читал, но сейчас… Нет, не помню!

 

   Из зала посыпались записки. Старик собрал их в кучку.

   - Товарищ Серебровский, как вы объясняете заметку Ивагина о том, что вы предоставили участок земли под строительство дома некоему частнику?

   - Что вы думаете о работе в нашем тресте бывшей княгини и прочих бывших элементов?

   - В чём обнаруживается борьба с бюрократизмом?

   - Почему вы допускаете семейственность в общей канцелярии?

   - Почему до сих пор не сооружают метрополитен?

   - Почему не ремонтируют трамваи?

 

   Серебровский поглядывал на комиссию и покусывал бескровные синие губы.

 

   - Да, - сказал он, - вопросов много. Об участке земли: по-моему, это пустяк. Какой участок? Пустяк!

   - Вы лично не знаете того гражданина, которому предоставили этот участок?

   - Нет, не знаю! О княгине: по-моему, ничего преступного здесь нет, если самому безопасному старому человеку предоставляется возможность существования. Вопрос о семейственности и бюрократизме нуждается в более серьёзных доказательствах. Конечно, они у нас имеются, но где же их нет? Черняеву, например, мы сами указали дорогу из треста.

 

   - Разрешите высказаться! - воскликнул Семёнов. - Мы обязаны разоблачить его самым беспощадным образом! Он так от нас не отвертится! Старый хрен! Был служащим, служащим и остался с самыми гадкими качествами царского служащего! Для чего он вступил в партию? Он говорит, что из солидарности. А партийную программу не читал! Вот, смотрите! Товарищи, комсомольская "кавалерия" всё вскрыла. Серебровский подписал невыгодный контракт с частными коммерсантами. Серебровский получил взятку!

 

   - Неверно! - прервал Серебровский.

   - Верно! - вскричал Семёнов. - У комиссии есть документ

 

   Председатель поднял голову и достал из портфеля записную книжку.

   - Записная книжка личного секретаря Серебровского Шиповой!

   - Да! - крикнул Семёнов. - Уезжая в Крым, на радостях она всё забыла. Записную книжку оставила в столе. А на её место села комсомольская "кавалерия"!

 

   Он схватил записную книжку, покрутил её в руках и бросил на стол.

   - Дальше. Серебровский жил в собственном доме своего тестя и отремонтировал его за счёт треста. И почему этот дом не был обобществлён?.. "Кавалерия" раскопала архивы. В карманах частников остались 100 тысяч рублей как безнадёжные долги, которые будто бы невозможно взыскать! Что касается княгини, то эта старая чертовка потому теперь здесь работает, что когда-то была любовницей Серебровского!

   - Что? - залился краской Серебровский. - Я требую разъяснений!

   - Ха! - засмеялся Семёнов. - Пустяк! Пусть комиссия поговорит об этом с нашим швейцаром!

 

   Закончив, Семёнов плюхнулся на скамью. Зал заволновался. В разных концах громко и возбуждённо заговорили. Некоторые требовали дополнительных доказательств. Попов вцепился в руку председателя и требовал удалить Семёнова с собрания. Встал с места Виталий. Он был бледен и сжимал зубы, чтоб не выдать чувств. Выступление своё начал робко, словно не был уверен в его необходимости.

  

   - Вот что, товарищи! Вы извините, я беспартийный, но мне кажется необходимым высказать своё мнение. Серебровский - товарищ моего отца. Он не служащий. Он крупный служащий, высокого ранга! Но, как представляется, не то важно, что было прежде. Семёнов верно сказал, что он до сих пор остаётся высокопоставленным царским служащим! Всё сказанное о нём верно, но есть вещи многократно худшие! - Виталий быстро достал часы и словно озадаченный тем, не слишком ли много времени он потерял, заторопился, а торопясь и проявляя свои чувства, вдруг воспламенился. - Ведь наше трамвайное хозяйство действительно отвратительно! А формальное рассмотрение вопроса о метрополитене нельзя оправдать ничем! У Серебровского даже нет своего мнения по этой проблеме. Он его боится иметь. За ним кто-то прячется, товарищи. Не рискую предположить кто, но их мнение является его мнением. Это опасно, товарищи. Например, раньше он настаивал на улучшении трамвайного хозяйства, а теперь он совершенно перестал об этом говорить. Сейчас он за метрополитен. И, конечно, это можно понять! Это только для того, чтоб найти множество объектов для иностранной концессии. Давайте совместно определим как это нужно назвать! Полагаю, этому есть название!

 

   Внезапно Виталий снова посмотрел на часы и с каким-то странным беспокойством и смущением, не окончив речи, сел.

 

   Больше часа шумело собрание, срывая с Серебровского партийную оболочку. Наконец председатель предложил перейти к Попову. Ещё до того Попов потускнел, и с него слетела льстивая улыбка. По ходу развития обсуждения он всё больше темнел, кусал ногти и подошёл к столу с наглым видом.

 

   - Крестьянин! - ответил он на вопрос председателя. - Из села Никольского под Тулой. В партии с 1920г. Участвовал в гражданской войне. Работал в земельных комиссиях и т.д. Секретарь ячейки.

   - Эх, товарищ Попов! - насмешливо воскликнул техник Липкин, недавно поступивший в Мосхозупр. - Значит, вы мой односельчанин? Из Никольского?

 

   Попов вздрогнул и покосился на него.

   - Значит, односельчанин! А вы сын Николая Фёдоровича?

   - Ну, конечно! А вы, товарищ Попов, значит, сын нашего дьякона? Следовательно, вы лжёте о крестьянском происхождении?..

 

   Аудитория моментально напряглась. Попов опустил глаза. В наступившей тишине техник коротко сказал:

   - Его отец, товарищи, дьякон. Его знает весь район. Он много пьёт и часто дебоширит.

 

   Председатель с сухим шелестом перевернул страницу.

   - Товарищ Попов, зачем же вы сказали неправду? От партии ничего не скрывают. Зачем скрывать? Сын дьякона - не так уж плохо. Иногда и дворяне являются хорошими партийцами. Ну, пока это оставим! - воскликнул он. - Что вы ещё скажете? Почему вы не приняли мер, видя в тресте такие безобразия?

   - Я их не замечал.

   - Так ли это, товарищ Попов?! - закричал с места Ивагин. - Разве не вы преследовали меня на партсобрании, когда я вскрыл эти безобразия? Кто называл меня подстрекателем? А?

   - Это заговор, - громко заявил Попов, поднимая голову и инстинктивно сжимая ладони в кулаки. - Это подкоп! Это специально организовано и так далее! Ивагин ведь больше не работает в нашем тресте!

   - Что организовано? - удивился председатель.

   - Пусть скажет, почему он защищал этого Черняева? - послышался чей-то голос.

   - И пусть объяснит, зачем брал взятки?

   - И почему разгульничал с нэпманами?

   - Я разгульничал? - возмущённо вскричал Попов.

 

   Ивагин приблизился к столу, снял очки и внимательно посмотрел на Попова.

   - В доме, построенном за деньги треста, под видом кооперативного. Вместе с беспартийными инженерами, нэпманами и проститутками. А?

   - Ты врёшь, жулик!

   - А если имеются свидетели?

   - Нет у тебя свидетелей!

 

   Ивагин запустил руку в карман и достал оттуда аккуратно сложенный лист бумаги.

   - Вот письмецо!.. от Ольги Алексеевны Зориной. Мы хорошие друзья!

 

   Ивагин повернулся лицом к собранию.

   - Это мелочь, товарищи! Вот пусть он объяснит нам насчёт трамвая. А? Почему сотню раз за год меняют маршруты? Для удобства людей? Почему же рабочие всякий раз протестуют? Какое же это удобство, если огромные заводы или вообще остаются без трамвая или их рабочие ожидают трамвай по часу? Какое же это удобство, если новые маршруты обязательно отменяются через месяц и снова вводятся старые?

 

ЛУБЯНКА ДО РЕВОЛЮЦИИ
ЛУБЯНКА ДО РЕВОЛЮЦИИ
КАРИКАТУРА ПОЗДНЕЙШИХ ВРЕМЁН
КАРИКАТУРА ПОЗДНЕЙШИХ ВРЕМЁН

   - Почему постоянно меняют остановки? Чтоб рабочие бегали за уходящими вагонами? Зачем на Лубянской площади устроили круг? Можно ли верить басням учёных глупцов, что по кругу вагоны ходят быстрее? Любой идиот понимает, что круг создаёт затор в движении! А? Бобров в прошлом году читал лекцию. За границей, говорил он, почти никогда не бывает аварий. А у нас, товарищ Бобров, почему ежедневно случаются аварии? Даже не ежедневно, а несколько раз на день! Я даже боюсь теперь ездить на трамвае. В любое время можно ожидать, что на какой-нибудь площади ваш трамвай внезапно разобьётся на кусочки! Вот объясните мне это, товарищ Попов! Должен ли секретарь ячейки проявлять к этому интерес или нет? А?

   - Как же вы не замечали этого? - обратился председатель к аудитории.

 

   В зале послышались смущённые голоса.

   - Разве стену лбом пробьёшь?

   - Беспартийным легче подмечать! С них не много бы спрашивалось. В крайнем случае, уволили бы со службы. А партийного выгнали бы из партии!

   - Я один раз протестовал. Попов мне рот заткнул! - прокричал техник Сорокин.

   - Самого товарища Ивагина чуть не выгнали из партии!

   - Критиковать надо осторожно!

   - Один в поле не воин! Известно издревле.

 

   - Хорошо! - решительно сказал председатель. - Вижу, что вы переизберёте руководство ячейки. Вы свободны, товарищ Попов. Садитесь!

 

   Попов не шелохнулся.

 

   - Садитесь! - повторил председатель.

   - Спасибо! - возразил тот сердито, - могли бы сообщить мне вывод!

   - Вывод потом.

   - Не потом, а сейчас! Я не желаю ждать! Значит, вот как, товарищи, - повернулся он к залу. - 9 лет я был членом партии, сражался на фронтах, жизнью готов был пожертвовать и так далее, а теперь, значит, меня могут выбросить как ненужную вещь?

   - Разжалобить нас хотите? - бросил реплику Семёнов. - Не замечаете, что выглядите как петух в бочке? Кто, дорогой, поверит в ваш героизм?

   - Мы это понимаем, даже очень хорошо понимаем! - ещё больше рассердился Попов. - Но удовольствия вы от этого не получите! Что я, надоел партии и так далее? Может быть. Но ещё больше партия мне надоела! Вот, возьмите ваш партбилет! - Попов сунул руку в карман и выбросил партбилет на стол. - Мы в расчёте!

 

   Резко, по-солдатски, развернувшись, Попов покинул зал. После его ухода все почувствовали свежее дуновение в душном воздухе.

 

   - Ну, вот, вы остались без секретаря! - пошутил председатель.

   - Найдётся секретарь, пусть комиссия не беспокоится! - спокойно возразил Ивагин. - Завод "Свет" берёт шефство над Мосхозупром. Для начала мы выделяем 200 человек из бригад. Вычистим трест до последнего винта, все недостатки ликвидируем, все долги нэпманов получим, весь мусор отсюда удалим, весь аппарат перестроим! А?

   - Значит, девизы Владимира Ильича вам хорошо знакомы, друзья? - улыбнулся председатель.

   - Ну, конечно! Если управлять, так управлять! Устроим курсы для выдвиженцев. Семёнов больше не будет жаловаться! А? Дюжину или даже две дюжины молодых людей направим сюда для вечерней работы. Они и завод не оставят и государственный аппарат не забудут. Будьте спокойны, всё будет в порядке! Тогда, несомненно, и новый секретарь появится. А?

   - Хорошо, если так! - не успокаивался председатель. - Но вот уже двоих членов партии потеряли. Может, ещё будут подобные случаи. А новых вы найдёте?

 

   Тут лопнуло терпение у аудитории.

   - Он смеётся над нами! - кричали в зале, - разве среди нас нет подходящих людей? Если мы нужны, то мы с радостью!..

   - Хорошо, с радостью! - заворчал председатель. - А где вы были до сих пор! О чём думали? Что делали?

 

   И вдруг, смягчив тон, спросил:

   - Ну, беспартийная интеллигенция, есть желающие вступить в партию?

 

   На минуту установилась тишина замешательства. Семёнов поднял руку.

   - Только одно такое заявление, товарищ председатель. Передали вчера.

   - Ну, ещё получите! - поддержал председатель. - Где одно, там и два! Однако получше проверяйте, товарищи! Чьё заявление?

   - От товарища Зорина, товарищ председатель. Того самого, что только что выступал. Хороший человек! Полностью наш! Интеллигент, впрочем, но совершенно пролетарский! Честный! Трудолюбивый!

   - Покажись нам, Виталий Николаевич! - закричал Ивагин, теряя терпение. - Разве ты не видишь, что тебя хвалят?

 

   Председатель позвенел колокольчиком. Никто не откликнулся. Семёнов и Ивагин переглянулись.

   - Товарищ Зорин, видимо вышел, - сказал председатель просто. - Продолжим работу. Следующий - товарищ Винокуров.

 

*

 

   Покидая собрание, Виталий надеялся, что вернётся не позже, чем через полчаса. Дело было неотложное. Алиса сообщила по телефону, что уезжает завтра ранним утром. Это было совершенно невозможно. Он непременно должен её увидеть.

 

   Подбегая к старому парку возле дома, где Алиса назначила свидание, он уже решил, что попросит её остаться ещё по крайней мере на день. Тогда всё прояснится завтра. А сейчас он извинится и скажет, что должен немедленно вернуться на собрание. Правда, самое важное он уже сказал, но ему надо обязательно присутствовать на чистке Винокурова.

 

   У лодочной станции Алиса предложила:

   - Есть лодка, Виталий, давай сядем. Здесь слишком шумно. Отплывём немного от берега? Правда?

 

   Виталий хотел возразить, но заглянув в серьёзные и грустные глаза Алисы, молча взялся за вёсла. За два взмаха он отогнал лодку от берега. Недалеко был совершенно безлюдный островок. С лёгким шуршанием лодка врезалась в песок. Вода под лодкой что-то прошептала. Виталий выпустил вёсла и вместо слов, которые он заготовил, протянул Алисе телеграмму.

 

   - От Ольги? - торопливо спросила она.

   - Да, да! - чужим голосом ответил Виталий, - она приезжает завтра в десять.

   - Хорошо. А я завтра в десять уезжаю.

 

   Алиса кивнула и, отвернувшись, устремила неподвижный взгляд на огни противоположного берега.

   - Я люблю тебя, Алиса! Мне нужно разобраться в этом. Помоги мне, Алиса. Но нет, не сейчас! Сейчас я не могу!.. Ты не должна завтра уехать, - взволнованно проговорил он, заметив, как Алиса встрепенулась и стала судорожно застёгивать пальто.

   - Да, да, я знаю, Виталий, но что же нам делать? У тебя семья. Не станешь же ты разрушать семью? Ты же не отберёшь у ребёнка отца?

 

   Виталий беспомощно наклонился над фонариком у кормы. У Алисы краска сошла с лица, и теперь её глаза блестели сурово и решительно. Голос Виталия задрожал, а язык сделался тяжёлым как свинец.

   - Прости меня, Алиса! Сегодня я не могу рассказать тебе всё! - Он опять хотел сказать ей, что ему надо срочно вернуться на собрание, но вместо этого он вздохнул и ещё ниже склонил голову. - Я люблю тебя, но ужасно жалею Ольгу и ребёнка! Что мне сделать, чтоб убить эту жалость?

 

   Алиса сдержала вздох и ещё крепче сжала губы.

   - Жалость?.. Да, жалость не нужна! Жалость убей!

 

   Бросив эти слова, она вдруг выхватила телеграмму из рук Виталия, скомкала её, швырнула на дно лодки и повалилась на лавку со слабым сдавленным вскриком. Взволнованный Виталий бросился к ней.

   - Алиса, Аля!

 

   Сильно дрожа, она подавляла икоту.

   - Нет, нет, я сейчас! Не беспокойся. Я сейчас!

 

   Он попробовал отвести её руки от лица, но она ещё крепче прижала их.

   - Не надо было мне читать телеграмму! - тоскливо проговорил он.

   - Наоборот, ты хорошо сделал! По крайней мере, я всё знаю!.. Да, всё!.. Я ведь не знала!.. О, я не знала!..

 

   В волнении он пытался заглянуть ей в глаза, но она прятала их и не давала ему дотронуться до сжатого в комок тела.

   - Да, да, она хорошая, - с болью продолжала Алиса, стараясь сказать всё сразу, - она любит тебя! Ты причиняешь ей страдание! Она для тебя готова сделать всё! А я?..

 

   Она прервалась, глотая слёзы.

 

   Наконец ему удалось развести её руки и открыть лицо. Её синие глаза, словно стекло, покрылись туманной влагой, и две слезинки скатились возле носа.

   - Алиса! - застонал Виталий.

 

   Быстрым движением она размазала слёзы по щекам, вновь покрывшимся странными пятнами.

   - Я? - воскликнула она. - Я эгоистка! Ты мне никогда не был нужен! Я тебя никогда, никогда по-настоящему не любила! Ты слышишь? Это правда, правда! Нет, не дотрагивайся больше до меня! Не пытайся в чём-нибудь уверять! Я рада, что всё кончилось!

 

   В голосе Алисы смешались скрытая обида, надменность обиженной женщины и глубокое чувство любви, у которого, как у бабочки, грубо оборвали крылья. Она мучилась на лавке в непреодолимых конвульсиях.

 

   - О, Виталий, почему ты раньше не рассказал? Ты должен был предупредить! Зачем ты заставил меня так много страдать, так много переживать? Ведь там, в Берлине, в самом начале… Не было бы так мучительно! Я переживала бы месяц, может быть два, а потом бы забыла тебя!.. Нет, ты беззаботно приблизил меня к себе! Ты разбудил во мне собственную природу! Тебе этого не понять! Ты только скажешь: о чём речь?.. Ты ведь совсем не изменился! О, если бы ты знал, как я изменилась!

 

   Она порывисто обхватила его голову, на секунду прижала её к своему сильно бьющемуся сердцу и тут же оттолкнула. Глаза её высохли и теперь пылали тусклым светом. Щёки горели. Вся она, выпрямившаяся и гордая, казалась недоступной, далёкой и чужой.

   - Завтра я уеду, Виталий. Этого изменить нельзя!

 

   Виталий застонал.

   - Аля, дорогая, что с тобой случилось? Я же этого не хотел! Наоборот, я хотел только объясниться… Но я не могу сейчас, Алиса! Пойми! Ты должна задержаться хотя бы на день!

 

   Он сжал голову ладонями и замолчал. Не поняв его, Алиса заговорила тише, еле слышно:

   - Всё пройдёт, всё забудется… Да… Потом снова вернётся спокойствие!

 

   Она выжидающе замолчала, но, так как он не отвечал, она молча протянула руки за его шею и обхватила голову. Он сидел всё в той же позе. Она не знала, что ещё сказать, болезненно вздохнула и вдруг уткнулась лицом в его плечо и заплакала.

 

   Взволнованный Виталий обнял её за плечи и почувствовал, что держит в руках не гордую Алису только что улетевшего мгновения, а беспомощную маленькую девочку. Он целовал её мокрое лицо, волосы, грустные глаза… Они непрерывно говорили, не слыша друг друга.

   - Я люблю тебя, Виталий! Я никогда не переставала тебя любить! Я теряю всё, что есть хорошего в моей личной жизни! Я ухожу с болью в сердце!

 

   Она тихо всхлипывала, прижимая его к своей груди, цепляясь за воротник его сорочки и инстинктивно ища тепла.

 

   - Забудь меня, Аля, забудь! Я не достоин тебя! - бормотал Виталий, едва сдерживая переполняющее его чувство.

 

   На парк окончательно опустился вечер. Между деревьев поселился чёрный мрак. Над озером плыло лёгкое серое облако. Электрические фонари в косой гирлянде обозначали берег. Алиса заплакала ещё горше и сильнее прижалась к Виталию. В этот момент он ощутил, что в ней вспыхнуло новое чувство.

 

   - Аля, Аля! - со страхом, а может быть, и радостью воскликнул он. - Аля, дорогая!

 

   Она не ответила, только глубоко вздохнула и страстно прижалась к нему. Её колени словно прилипли к его ногам, и отяжелевшее тело навалилось на него. Чуть отклонившись назад, чтоб она могла на него опереться, он обнял её правой рукой, левой взял за ноги и посадил её к себе на колени.

 

   - Бог мой, что мы делаем? - выдохнула Алиса, и в тот же миг судорога страстного желания сначала свела её тело в комок, затем выпрямила, словно пружину, и полукругом обвила вокруг его тела.

   - Ко мне, ко мне! - тяжело дыша, шептал Виталий, - пойдём ко мне! Здесь невозможно!..

   - Нет, нет, ни в коем случае! Всё кончено! Невозможно! Я ухожу!..

 

   Виталий замолчал, но уже в следующий момент руки Алисы заскользили по его шее, расстегнули воротник, и он ощутил обжигающее прикосновение её пальцев на своей груди.

 

   - Ну, пойдём ко мне!.. Ты слышишь, Аля? Там нам не помешают!

   - Я не могу!.. О, я не могу! Невозможно, не говори этого!.. - безнадёжно вскрикивала она, а затем замолчала.

 

   Виталий нервно кусал губы, пытаясь побороть захватившее его чувство…

 

   - Пойдём! - вдруг горячо выдохнула Алиса и тут же поднялась /с колен.

 

   Возвратясь на лодочную станцию и сдав лодку, они вышли на берег./ Он взял её за руку и потянул за собой. Она шла тяжело, разрываемая противоположными чувствами и готовая в любую минуту убежать. Но он держал её крепко и говорил тёплые, страстные слова.

   - Не бойся, Аля! Ты ведь хочешь быть моей? Ты моя любимая жёнушка! Не бойся!

 

   Так они дошли до дома и почти бегом поднялись по лестнице. Нервной рукой он отпер дверь и впустил её в комнату.

 

   - Включай свет! - сказал он, проход к столу.

 

   Девушка дрожащим голосом ответила:

   - Я не знаю, где выключатель.

   - Возле самой двери.

 

   Она нашла выключатель и сразу закрыла глаза от света. На её лице отражалась сильнейшая борьба. Он подошёл к ней.

 

   - Не волнуйся! Что ты так волнуешься? Если ты боишься, ничего не будет. Хочешь, я поставлю чайник на примус, и мы приготовим чай?

 

   Алиса мотнула головой.

   - Нет, уйдём отсюда!

   - Аля, почему? Что тебя так пугает?.. - Он встал перед ней на колени. - Вот смотри, какая у меня комната!

 

   Он смущённо улыбнулся и сделал неопределённый жест. Алиса прошла несколько шагов, пристально посмотрела на большой портрет Ольги на стене, остановила взгляд на фотокарточке Инны, затем на детских игрушках под столом и, пошатнувшись, опустилась на стул. Виталий набросил на лампу попавшую под руку тёмно-красную ольгину шаль, обхватил ноги Алисы и уткнулся головой в её колени. Алиса тяжело дышала. Тогда он взял её на руки, быстро положил на кровать, стал целовать руки и шею. Она лежала неподвижно, закрыв глаза. Он сбросил с неё туфли, быстрым движением снял платье и, продолжая раздевать, целовал всё тело, сверху донизу, страстно впиваясь в шелковистую кожу, со всей силой прижимаясь горячим ртом к её маленьким упругим грудям, в нечеловеческом возбуждении разбрасывая её руки и прижимая их к подушке… Вся дрожа, на мгновение прижимаясь к нему и снова отталкивая его, она вдруг села в кровати, сверкая глазами.

 

    - Смотри же! Я хочу, чтоб ты, наконец, увидел, какая я есть!

 

   Виталий лёг на спину и восхищённым взглядом заскользил по её телу. Он пытался вспомнить, где видел такое тело, и вдруг вспомнил: они оба видели его в Берлине, в Старом музее.

 

   - Какая ты прелесть! - произнёс он, наконец, - я не знал, что статуи могут оживать!

   - Я измучилась, Виталий, разве ты не видишь, как я измучилась! - страстно прошептала она, прижимаясь к нему. Ловким движением она освободила свои волосы, и они мягкими волнами рассыпались по спине, а золотыми кончиками послушно легли на простынь. Она взяла их в руки и как шёлком обвила ими его шею…

   - Я опаздываю! - сказал Виталий.

 

*

 

   Винокуров подошёл к столу с вызывающим видом.

   - Да, слушаю вас. Член партии с 1925 года. Служащий. Инженер.

   - Вы строили дом, на который намекал товарищ Ивагин?

   - Так точно!

   - Почему вы пользуетесь военным выражением "так точно"? Вы служили?..

 

   Винокуров пожал плечами.

   - Глупая привычка.

   - Ах, так! Ну, хорошо! В ходе строительства вы применили своё изобретение?

   - Да.

   - Какое?

   - Противопожарные перегородки.

   - Когда же вы изобрели этот материал?

   - Два года назад.

 

   Ивагин поднял руку.

   - Товарищи, он лжёт. Это изобретено не им. Инженер Бобров подтвердит это, так?

   - Каким образом? - заволновался Бобров, краснея под взорами людей. - Я ничего не могу утверждать!

   - Вы можете это подтвердить, товарищ Бобров! С вашего стола Семёнов взял вот эту книгу. Вы её, конечно, читали. А? - Ивагин повертел над головой толстым журналом.

   - Это довоенное издание. В нём имеется полное описание этих перегородок. Перегородки не горят, но не противостоят действию воды. Следовательно, они бесполезны. А?

   - Что вы на это скажете, товарищ Винокуров? - спросил председатель.

   - Ничего! - пожал тот плечами. - Послушаю, что ещё скажут!

   - Милое начало! - проворчал председатель и сунул нос в бумаги.

 

   Аудитория притихла, и установилось предштормовое затишье.

 

   - Какое высшее учебное заведение вы окончили?

   - Петроградский политехнический институт.

   - Можете подтвердить это документально?

   - Странно. Зачем вам документы? Я же не перед трибуналом!

   - Да, конечно, - снова проворчал председатель, - но у нас имеются некоторые сомнения… Скажите, вы никогда не меняли имя?

   - Я? Имя?.. - Винокуров немного побледнел. - Кто вам сказал?

   - Значит, вы его всё же меняли?

   - Извините, я этого не понимаю… Это следствие или партийная перерегистрация? Вы же сами говорили о дружественном отношении!..

 

   Председатель встал и, словно спрашивая мнение собрания, пояснил:

   - Извините, товарищи! Мы должны сделать исключение из правила. Вы сами видите.

 

   Смущённая аудитория молчала.

   - Если вы будете отвечать на вопросы честно и искренне, как подобает члену партии, мы будем вполне довольны. Где вы были в 1919 году?

   - Я? В Иркутске.

   - Что вы там делали?

   - Работал на заводе.

   - А потом?

   - Что значит "потом"?

   - После того, как выяснилось, что вы не инженер и не имеете специального образования?

 

   Наступило молчание. Винокуров кусал губы и не отвечал.

   - Вы понимаете вопрос?

   - Да, понимаю.

   - Почему же вы не отвечаете? Вы забыли, что делали потом? - Председатель полистал бумаги. - Я вам напомню. Вы служили в колчаковском штабе. Этим самым вы избежали скандала из-за вашего шарлатанства.

   - Извините, могу я узнать, - спокойно спросил Винокуров, - откуда у вас эти сведения?

   - Это не важно… - собрался возразить председатель, но Ивагин его прервал:

   - Почему же нет? Давайте одолжим ему! Семёнов, расскажи!

 

   Семёнов поднялся, поправил рубашку и, покашливая, разъяснил:

   - Мой отец знает вас, товарищ Винокуров! Вы вместе работали на заводе. Ну, несколько недель тому назад он здесь был и обратил внимание на знакомое лицо. Мы, между прочим, обсудили эту тему и решили это дело прояснить. То есть, каким образом белогвардеец стал членом партии? Ну, вот, мы получили из Иркутска ваши документы. И фотокарточку. Вероятно, вы узнаете себя, если позволите её вам показать!

 

   Семёнов широко улыбался и сверкал глазами.

   Лицо Винокурова внезапно изменилось, и он засмеялся. Зал сразу притих. Лицо Винокурова никогда не было смеющимся. Даже улыбку никто не видел на его лице. Поэтому так удивительно было видеть его смеющимся.

 

   Винокуров смеялся, но глаза оставались неподвижными и испуганно открытыми. Он смеялся, но углы губ дрожали, и казалось, что смех сейчас перейдёт в плач.

   - Как, как хорошо вы осведомлены! - едва выговорил он и снова дико засмеялся, напряжённо глядя куда-то в сторону выхода.

 

   Все повернулись и посмотрели в том же направлении. Там стоял Виталий. Он окаменел и слушал безумный хохот Винокурова, не двигая ни одним мускулом. Внезапно, в два прыжка, он оказался на помосте и схватил Винокурова за плечи.

   - Селезнёв! - закричал он, - вы Селезнёв! Однако я пришёл вовремя! Да, да, я узнал ваш смех! Никто в мире не может так смеяться! Там, в Берлине, в ресторане над Шпре, вместе с инженером Бергом и стариком Великонским! Вот почему вы такой бледный после южного крымского солнца! Вот где вы проводили свой двухмесячный отпуск!

 

   Винокуров перестал смеяться. Его лицо словно сделалось гранитной глыбой, и только желваки слегка пошевеливались. Он исподлобья смотрел на Виталия, на зал, примолкнувший в напряжённом внимании, на Ивагина с горящими глазами, готового броситься на него, если бы он сделал попытку бежать, и на Семёнова, беспокойно ёрзающего на стуле.

 

   Председатель пристально посмотрел на Виталия.

   - Вы усложнили дело. Позвольте мне задать Винокурову ещё два-три вопроса, а затем вы расскажете нам, при каких обстоятельствах вы встретились с ним в Берлине.

  

   - Вы не волнуйтесь, дело прошлое, - обратился он к Винокурову, - ведь в наших рядах есть и бывшие белые. Если вы объясните всё по порядку, мы, по крайней мере, сможем понять!.. Вы расстреливали красноармейцев? - вдруг спросил он, подавшись вперёд через стол.

 

   - Нет! - ответил Винокуров, заметно волнуясь, - я не расстреливал… Я служил в штабе… В качестве писаря…

   - Писаря? Да? И в царской армии вы тоже служили?

   - Да, недолго… Во время войны…

   - Участвовали в боях?

   - В Галиции В той, что называется… Под Львовом…

   - Сколько у вас было звёздочек? Две? Три? И Георгиевский крест?

   - Товарищ председатель, - ответил Винокуров тихо, - мне плохо, разрешите небольшую паузу!

 

   Председатель обратился к залу.

   - Как вы считаете, товарищи, может быть, мы действительно прервёмся?

   - Да, не повредит… Перекурим…

 

   В общем потоке Винокуров первым направился в туалет. За ним следовали Ивагин и председатель комиссии. За ними, разминая в руках папиросы, закуривая и живо переговариваясь, двигалась остальная масса мужчин.

 

   Не желая говорить в присутствии Винокурова, Ивагин молчал. Взявшись за коричневую полированную ручку двери, он только на минуту задержался у входа и обернулся к председателю.

   - Надо срочно позвонить в ОГПУ. Там, внизу, только что умерла от апоплексии старуха Великонская. В её ридикюле нашли 100 тысяч рублей и это письмо.

 

   Председатель одел очки и взял записку.

   - Что? - забормотал он, - что?… Товарищ, иди немедленно в уборную и держи его покрепче!

 

   В этот момент в уборной раздался резкий сухой звук выстрела, который, отразившись от кафельной стены, вырвался через открытую дверь.

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)