ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ АЛИСЫ БЕРГ

 

 

 

   28 февраля 1929г.

 

   Не знаю, вспомнил ли обо мне Виталий хотя бы раз. Не верю, не верю ему. Я его понимала всегда. Он мог понять меня однажды. Он этого не сделал!.. И вот он просит о встрече. Если б кто знал, как радостно забилось моё сердце и как оно тут же затвердело!.. Для чего нам, Виталий, встречаться? Ведь прежде, чем назвать меня своей Алей, ты попросишь меня сесть, сам отодвинешься на другой край скамейки и начнёшь официальное судебное расследование. Ты будешь прав. Я тебя не упрекаю. Ведь ты должен быть убеждён, что твоя возлюбленная не предательница…

 

   Нет, Виталий! Не стоит встречаться!..

 

 

   11 марта 1929г.

 

   Я знаю, что виновата, что ошиблась. Но никто не знает, чего стоит мне эта ошибка. Мой отец никогда не был рабочим. Он преданный слуга капиталистов. Он социал-фашист. Но действительно ли они могли меня понять, если бы я не солгала?..

 

   Вальтер Ульман уверяет, что да, могли бы… С тех пор, как он поселился на огородах, в моей душе посветлело. Он такой большой и неуклюжий, и немного смешной. Он может выслушивать, не моргая, самые ужасные признания, не теряя при этом доверие к говорящему.

 

   Я открыла Вальтеру свою детскую влюблённость в Рейнхольда. В таких семьях, как наша, о Рейнхольде думали как о подходящем женихе. Ведь он учился в военном училище, в нём видели будущего офицера. Я же была девочкой и мечтала о красивой любви. Но я ему ничего не позволяла. Ничего не могла позволить. Я была слишком молода.

 

   Ульман не расспрашивал о деталях, но их же и не было. Я гордо пронесла девственную чистоту сквозь годы искушений, и только Виталий… Нет, нет, не хочу думать об этом, не хочу вспоминать! Три месяца муки! Неужели не достаточно?

 

 

   24 марта 1929г.

 

   Вчера Ульман спросил, давно ли я прервала отношения с Рейнхольдом. Я даже забыла. Кажется, мне было тогда 19 лет. Он ещё служил в армии. Только совсем недавно я узнала, что он теперь служит в полиции.

 

   Ульман меня отругал. Я должна была об этом рассказать на комиссии.

 

 

   18 апреля 1929г.

 

   Вальтер предлагает мне работу в Веддинге. Сколько лет я работала по части вольфрама? О, Вальтер, с 1922 года. Ты удивляешься? Да, да, с 16-летнего возраста. После окончания школы, когда я до поступления в университет по желанию отца на один год поступила на фабрику "Осрам". Почему я оставалась там больше года? Вот здесь и заключено решение задачи, дорогой Вальтер!

 

   На фабрике мой мир разделился надвое. Среди рабочих фашистов было больше, чем коммунистов, однако у меня появился интерес к "Роте Фане". И я познакомилась с несколькими книгами из тех, которые мне подсовывал комсомолец Тил Зпилгриц. Впрочем, он, этот Тил, не знал, что я дочь буржуя, когда рекомендовал меня в райкоме комсомола. Ты понимаешь, Вальтер?.. Потом Тила арестовали, и я долго оставалась единственным комсомольцем на фабрике. В прошлом году прогнали и меня.

 

   Отец? Всякую связь с семьёй я прервала ещё в 23-ем, когда они были по другую сторону баррикад.

 

 

   28 апреля 1929г.

 

   Вчера нашему отряду передали красноармейское знамя. Я говорю "нашему", а сердце сжимается от боли. В прошлом году я была членом Международной комиссии. Именно я положила начало эсперантской переписке с красноармейцами. А вчера я пришла на торжество скрытно, без пропуска. Я пряталась в толпе, боясь быть узнанной. Видела Отто, Эриха, видела Виталия!.. Да, да, видела его!..

 

   Он стоял на огромной пустой эстраде перед 15 тысячами слушателей и переводил письмо с эсперанто.

 

   "Дорогие товарищи! Красноармейцы энского полка посылают вам по случаю 1-го мая пламенный привет и знамя, изготовленное за наши трудовые гроши."

 

   Виталий меня не видел. Взгляд его лучистых глаз блуждал. Сегодня он не московский инженер и даже не представитель Советского Союза. Сегодня он красноармеец.

 

   Отто стучал ногами по деревянной эстраде и развёртывал красное полотнище с серпом, молотом и золотой надписью: "Красноармейцы энского полка берлинским краснофронтовцам."

 

   Хоры, лестницы, партер, амфитеатр, стены, всё, что было рядом со мной, над и подо мною, всё загремело в мощном вопле: "Рот-фронт! Рот-фронт! Рот-фронт!"

 

   Я не могла удержаться и запела вместе со всеми, когда в зал ворвались звуки фанфар, труб и цимбал:

 

Это есть наш последний
И решительный бой.
С Интернационалом
Воспрянет род людской.

 

   Я пела, а слёзы жгли мне глаза. Эрих обнял Виталия и подвёл его к краю эстрады. Наступил момент, когда больше не оставалось места для личных переживаний. Я вытянулась в полный рост вместе со всем залом.

 

   - Передадим через русского товарища советскому пролетариату клятву краснофронтовцев под красноармейским знаменем.

 

   Эрих торжественно поднял руку. Тысячи рабочих кулаков заколыхались в воздухе.

 

   - Клянёмся посвятить свои силы освободительной борьбе. Клянёмся с железной дисциплиной в рядах выступить на решительную борьбу. Пусть наивысшее презрение рабочего класса будет карой тем, кто предаст Красный фронт. Наш кулак поднят. Клянёмся победить или умереть за знамя пролетарской диктатуры!

 

   Я повторяла клятву вместе со всеми. Ты слышишь, Эрих? Ты слышишь, Виталий? Я повторяла клятву…

 

 

   1 мая 1929г.

 

   Вот и всё. Снова хожу по берлинским улицам. Но рядом нет Эриха, Отто, Виталия. Вместо Эриха рядом шагает Вальтер. Я ведь теперь работаю в другом квартале. А Виталий… Нет, нет!…

 

 

   1 мая, вечером.

 

   Вчера, возвращаясь с митинга, я, кажется, простудилась, попав под ливень. Сильная головная боль. Чувствую, как поднимается температура. Но Веддинг отрезан от города. Нас осаждают.

 

   Здесь, в тесной квартирке на 5-м этаже, находится наш санитарный пункт. Совсем близко, за углом, поёт картечь. Если подойти к окну и посмотреть вниз, видны жёлтые звёздочки, вспыхивающие в темноте. Привыкаю к этим странным, нечеловеческим вскрикам. О, как быстро человек привыкает!.. Снова приносят носилки. Наклоняюсь и вижу залитое кровью тело.

 

   - Терпение, товарищ, терпение! Ранение незначительное. Не волнуйтесь!

 

   Но моя душа не спокойна. В ней пылает тревога, - да, тревога, - которая разламывает голову, огнём заливает щёки. Нужно затыкать уши и перевязывать раны. Вот так! Попробую положить ладонь на лоб человека с развороченной челюстью. Может быть, он перестанет кричать.

 

   О, как здесь тесно! Все три кровати заняты. Двое мужчин покачиваются на стульях. Хозяйка сидит на полу, на тряпье, и я вижу в полумраке её расширившиеся глаза. Она вздрагивает при каждом выстреле. Её сыновья там, на баррикаде. У нас нет электрического освещения, а керосиновая лампа дымит. Дым и кислый запах крови. Меня начинает знобить.

 

   Что они говорят, мои боевые подруги?..

   - Алиса больна. Надо отправить её домой.

   - Пусть сидит. Может, так будет лучше.

 

   Хочу встать.

   - Сиди, Алиса, сиди!

 

   Плывёт туман. Слабая тошнота. Трудно дышать. Слышу, как стучат зубы. Всё тело охватывает страшная усталость. На лбу испарина. Не сходя с места, вытягиваю ноги…

 

   Порт… Глубокая ночь. Ворчливые краны прекратили беседы скрипучими голосами. Чёрная пасть трюма закрывается тяжёлой крышкой. Железный зверь, насытившись, успокоился.

 

   Я вырываюсь из объятий Виталия. Целую его жарко, в последний раз. Широко открываю дверь каютки, ударяя ею по швабре. Бегу по крутой лестнице вверх. Он идёт за мной, покачиваясь, как пьяный, и держась за поручень медной ограды.

 

   И вот я стою на берегу в толпе провожающих. Пароход медленно отчаливает. Слышу тихое клохтанье машины и гортанные восклицания капитана. Огромное золочёное название (не знаю, какое) на форштевне, освещённое с берега тусклыми фонарями, тонет и тонет в темноте. Круглые иллюминаторы отбрасывают жёлтые лучики вниз, в чёрную воду. Сначала они похожи на настоящие окна. Затем становятся только сверкающими точками. Зелёные фонарики на мачтах повисли в воздухе. Пароход исчезает в море…

 

   Это сон? Или галлюцинация?.. Или болезненный бред? Я ничего не знаю о Виталии. Может быть, кто-то сказал мне, что он уже уехал?..

 

   Я ещё могу приоткрыть глаза и увидеть, что происходит в комнате. Кого-то снимают с носилок. Хозяйка поднимается с пола и, вздыхая, приводит в порядок тряпьё. Чей-то мужской голос сердито кричит:

    - Ты знаешь, что полиция применяет дум-дум!?

 

   Чувствую огромное желание уснуть…

 

 

   2 мая 1929г.

 

   У меня грипп. Какая нелепость - в такие дни… Я даже не знаю, что там происходит. В огородах царит тишина. Газеты не приносят, радио беззаботно выдаёт чарльстон. Нянька ничего не может узнать. Если что-то и знает, не желает говорить. Тем хуже!

 

   Вчера я, вероятно, задремала на стуле. Пробуждение было неожиданным. На голову легла знакомая рука. Няньку озаботила моя температура. Мужчина с чёрной бородой стоял рядом. Нянька ворчала.

    - Стреляют же, няня! Как вы пришли сюда?

 

   Страх моментально прогнал сон. Она поджала губы.

    - Там успокоилось, фрейлейн большевичка. Теперь вы вернётесь домой.

 

   Я отказывалась. Гнев няньки меня смешил. Я улыбалась, но мои подруги не приняли мою сторону.

    - Не спорь, Алиса! Что ты можешь поделать, если больна? Стрельба прекратилась. Мы сможем всё сделать без тебя.

 

   Мужчина собрался открыть чемоданчик с инструментами. Я окончательно возмутилась.

    - Господин доктор! Ваши больные ждут вас на этих кроватях.

 

   Он что-то пробормотал. Я не расслышала и обернулась к женщинам. Я хотела настаивать, чтобы врач исследовал этого последнего, с пулями дум-дум. Он что-то возражал, а я удивлялась, как утончался его голос. Он звучал из какого-то далёка. Я даже не понимала его.

 

   - Который час? - спросила я устало.

 

   Остальное я помню плохо. Кажется, меня взяли под руки и куда-то увели.

 

 

   3 мая 1929г.

 

   Сегодня мне лучше. Могу встать с постели и немного походить по комнате. Странно!.. Почему так беспокойно бьётся сердце? Когда смотрю в зеркало, всегда думаю о Виталии. Почему? Возможно, потому, что я вижу себя его глазами. Обычно я не задумываюсь о том, что я красивая и взрослая девушка. Но в зеркале я вижу сильное, хорошо сложенное, сияющее тело… И вдруг я понимаю те взгляды и настойчивые движения, которые так не нравились мне в Виталии. Тогда я ощущаю отток крови в теле. Вижу, как яркие синие глаза златокудрой девушки в зеркале тускнеют и смотрят на меня неподвижно, стеклянно. Вот таков его взгляд, и я вся сжимаюсь из-за пульсации вытекающей крови…

 

   Но почему мне кажется, что Виталий уехал? Надо пойти к соседу и узнать новости. Одеваю юнгштурмовскую блузу. Нянька не должна возражать.

 

   Старый Шуман, мой сосед, стоит за изгородью своего садика, облокотившись о калитку. На его флагштоке, как всегда, беззаботно порхает трёхцветный флаг.

 

   - Геноссе Фридрих! Гутен таг /добрый день/! Какие у вас новости?

 

   Шуман улыбается беззубым ртом и задирает вверх жёлтую прокуренную бородку.

    - Множество новостей, геноссин Берг! Разве не достаточно?

    - Мне бы хотелось узнать новости за последние дни! Я два дня не выходила на улицу.

 

   Он обратил ко мне своё удивлённое лицо.

   - Вы не получаете газеты? О, извините, я забыл! Вы же получали "Роте Фане"!

 

   Стараюсь сдерживаться.

    - Вы хотите сказать, что "Роте Фане" больше не существует?

    - К вашему сожалению, геноссин Берг, к вашему сожалению!

    - Не старайтесь быть комичным, геноссе Фридрих, вы же не петрушка! Расскажите, как это случилось?

    - Желаете знать, что пишет об этом "Форвертс"?

 

   Я совсем рассердилась.

    - Всё равно! Не выводите меня из терпения!

    - "Форвертс" пишет, что коммунисты сами виноваты. Они не должны были бы призывать к манифестации, раз она была запрещена.

    - Вот как! Опять виноваты коммунисты!

    - Конечно! Коммунисты стреляли в полицию!

    - А полиция?

    - Полиция была вынуждена защищаться!

    - Вы лжёте!

 

   Мой голос звучит свирепо. Фридрих уклончиво пожимает плечами.

    - Я лгу?..

    - Ваша "Форвертс" врёт. Коммунисты первыми не стреляют. Они только защищаются…

    - Даже во время вооружённого восстания?

 

   Злые глаза Фридриха ласково сужаются. Я теряю терпение.

    - Замолчите, Шуман, немедленно замолчите!

    - Между прочим, геноссин Берг, снимите эти тряпки! - он с презрением кивнул на мою юнгштурмовскую блузу. - Очень просто: это запрещённая одежда. Ею вы указываете на принадлежность к преступной организации.

 

   Я задыхаюсь, опираюсь о калитку.

    - Союз краснофронтовцев запрещён?

    - Да, да, - с триумфом кивает Шуман, - к вашему сожалению, он запрещён!

 

   Я бегу, тороплюсь, бесконечно долго еду на трамваях, автобусах, метро. Потом плутаю в переулках, попадаю не туда, куда надо. Все дома похожи, у всех по 5 этажей, всюду чугунные ворота и асфальтовые гулкие дворы.

 

 

   4 мая 1929г.

 

   В квартире Эриха дверь не закрыта. Слегка надавив на неё плечом, я внезапно встречаюсь с Отто. Он стоит перед дверью и чинит портупею. Мой приход его не удивляет.

    - Это ты, Алиса? Хорошо, что ты в униформе. Мы все решили присутствовать на похоронах в униформе.

 

   Прижимаю руки к груди. Почему так неистово бьётся сердце?

    - Он умер, Отто? Он всё же умер?

 

   Не отвечая, Отто наклоняется и старательно пытается засунуть непослушную иглу в толстую кожу ремня. Мои ноги невольно подгибаются… Опускаюсь на стул.

    - Отто! Я же не потому пришла! Я думала, что Эрих выздоровеет! Что выйдет мне навстречу, радостно протянет руки и скажет…

 

   Понимаю, что говорю глупости. Замолкаю. Отто удивлён.

    - Что бы он сказал? Ты, кажется, больна. Надо же сначала предупреждать!..

    - Ну, хорошо! Не будь таким кислым, прошу тебя. Я этого не выношу.

 

   Вдруг страшная мысль пришла мне в голову. Я широко раскрыла глаза.

    - Послушай, Отто, он здесь?

    - Кто?

    - Эрих?

 

   Отто даже плюнул со злости.

    - Как быстро люди глупеют! Эрих в морге. Через час мы принесём его сюда. Ты понимаешь? А здесь мать Эриха.

    - Мать?.. Ты говоришь, мать?.. Да, да, конечно! Сейчас, Отто! Я сейчас! В чём она нуждается? Мне ей помочь? Утешить?.. Я сейчас!..

    - Я вижу, ты никуда не годишься. Тебя саму надо утешить! Ну, живо, соберись с силами, смелее! Вот, так! Теперь ты можешь идти. Там ещё и Берта.

 

   Я открываю дверь в спальню. Передо мной на кровати женщина. Она сидит, сжимая виски руками и опершись локтями о колени. Лицо ещё молодое, но почерневшее. Сухие глаза пристально смотрят вдаль. Слегка заколотые чёрные волосы скрывают в себе белые пряди. Я стараюсь храбриться и делаю несколько шагов.

 

   Берта стирает пыль со шкафа. Она спрыгивает с табуретки, кладёт тряпку и протягивает руку.

    - Я очень рада, Алиса! Я была уверена, что в опасную минуту ты будешь с нами! Я была готова к борьбе, но ты сделала это раньше меня. Это хорошо!

 

   Внезапно я вспомнила истерзанное тело на тротуаре, красные лица полицейских, вежливую улыбку Рейнхольда и изнеженные руки, вынимающие портсигар. Я слишком поздно это сделала. О, слишком поздно! Нет, я не была готова к борьбе! Слишком поздно я подбежала к Рейнхольду. Эрих был уже мёртв.

 

   И что ещё я собиралась сделать? Я, бывшая невеста этого благородного офицера с розовыми ноготками? Что удесятерило мои силы? Чувство омерзения к нему, ярость, сила огорчения, отчаяние? Он испугал меня, этот розовый убийца! Я выстрелила в него из его собственного револьвера…

 

   Я не ощущаю мучений совести. Только жалею, что сделала это слишком поздно.

 

   Берта, словно старшая сестра, обняла меня за талию.

   - Фрау Анна! Это Алиса Берг. Вы слышали её имя?

 

   Сидевшая неподвижно женщина встрепенулась. Подняв голову, она смотрит на меня.

   - Слышала ли я это имя? О, да! Эрих рассказывал мне о вас.

 

   Чувствую, как кровь приливает к лицу.

    - Он плохо обо мне думал, фрау Анна, да?

    - О, нет, дорогая фрейлейн! Ничего плохого о вас я не слышала!

 

   Опускаюсь на кровать рядом с ней. Знаю, что надо говорить что-нибудь утешительное. Знаю, что надо уверять эту женщину в том, что все мы понимаем её горе… Вместо этого я говорю:

    - Я очень виновата перед Эрихом!

 

   Женщина уронила голову на руки и заплакала. Кажется, я сказала не то, что надо. Ведь она не способна этого понять.

 

 

   5 мая 1929г.

 

   Так иногда бывает в кинотеатре. Вы смотрите кинохронику: спортивный праздник, прибытие иностранного посла, пуск нового завода в Советском Союзе… Внезапно, вместо улыбающегося комсомольца появляется траурная процессия. Массы людей движутся в суровом молчании, на грустных лицах сомкнуты губы. Тяжёлые гробы с высокими крышками накрыты знамёнами. Под гробами гнутся сильные плечи.

 

   Нет, это не кинохроника. Это похороны погибших. Вальтер и Отто одеты в униформу. Они идут впереди с траурными повязками на рукавах и цветочными венками в руках. За ними - моряки в белых сорочках с красными галстуками. Первый гроб. Склонив знамёна, за гробом марширует наш отряд. Второй гроб, третий, четвёртый… Одиннадцать… Двести рабочих делегаций сопровождают убитых товарищей. Народ запрудил улицы.

 

Вы жертвою пали в борьбе роковой,
Любви беззаветной к народу.
Вы отдали всё, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу.

 

   Я пою и не слышу собственного голоса. Полицейские автомобили на углу улицы пропускают нас молча. Из окон свисают красные флаги с чёрной каймой. Пролетарский Берлин прекратил работу. С траурным маршем на устах он вливается в наши ряды.

 

Падёт произвол, и восстанет народ,
Великий, могучий, свободный!

 

   Фрау Анна идёт рядом, опершись о мою руку. Свою седеющую голову она держит гордо.

 

   Мы уже достигли Фридрихсфельде. Отряды кавалеристов, пешие полицейские и автомобили стоят в ожидании на перекрёстках дорог. Подстриженные аллеи тихого кладбища уже давно не видели такой огромной массы людей.

 

Прощайте же, братья, вы честно прошли
Свой доблестный путь благородный.

 

   Над открытой могилой склонились знамёна. Сегодня голоса не просто горячие. Они пронизаны огромным горем. Перед собой я вижу мощную спину Тельмана. Обеими ногами он крепко врос в землю над ямой. Его слова летят в людскую массу как раскалённые искры металла.

    - 1-го мая буржуазия потребовала от социал-демократов устроить бойню для революционного пролетариата. Запрещение "Роте Фане" и Союза красных фронтовиков является только первым шагом жестокого террора. Социал-демократ Кюнстлер назвал баррикадных бойцов люмпен-пролетариями /оборванцами/! Коммунистическая партия полностью солидаризируется с баррикадными бойцами. Компартия и Союз красных фронтовиков не допустят, чтобы их запретили. Мы призываем всех присутствующих поклясться, что, когда придёт решительный час, они не сложат оружие. Буржуазия и её социал-фашистские лакеи будут окончательно уничтожены, и в Германии воцарится пролетарская диктатура!

 

   Ты слышишь, Эрих? Я клянусь уже второй раз! Второй раз! И в этот раз я клянусь твоей памяти. Я только неопытная женщина, но даже мои скромные силы, возможно, понадобятся в том большом деле, ради которого ты отдал жизнь. Ты слышишь?..

 

   - Рот-фронт!

 

 

   2 июля 1929г.

 

   Прошло только два месяца после 1-го мая. Это были месяцы необыкновенных событий в моей жизни. Меня вновь приняли в комсомол. Я снова работаю в отряде. Мой голос опять звучит в помещениях и на площадях. Один раз я даже выслушала похвалу из уст крупного коммуниста, посетившего наш район:

    - Неплохой агитатор эта девушка, - говорил он за моей спиной во время моего выступления, - она владеет аудиторией и понимает политику.

 

   Когда я обернулась, мне показалось, что Вальтер Ульман улыбнулся. Я вернулась домой такая радостная, что это рассмешило мою старую няньку. Она сказала, что уже целый год не видала такого глупого сияния моего лица.

 

 

   31 июля 1929г.

 

   Меня ввели в состав делегации, направляемой в СССР. Кого я должна благодарить за эту честь? Вальтера, заботливо контролировавшего каждый мой шаг? Отто, который опять шутит со мной как прежде и уверяет, что мне бы надо было выбросить его в окно после его глупой и несправедливой ругани в мой адрес во время комсомольского собрания? Мой завод, который почти единодушно потребовал послать хотя бы одну женщину-активистку? Не знаю, но факт остаётся фактом. Наш поезд приближается к Москве.

 

 

   1 августа 1929г.

 

   Не слышу, о чём говорят в купе. Здесь уже глотки пересохли. Спеты все песни, рассказаны все анекдоты. Теперь занимаются просто воспоминаниями. Стою у окна и жду. Жду с трепетом, со скрытым, едва сдерживаемым торжеством. Тёплое солнечное утро. На остановках можно выходить и вблизи изучать пёструю толпу. Люди восхищённо смотрят на меня, немо выражая свои чувства. Можно слышать удивительную речь. Можно поприветствовать их на этом языке, через который я, кажется, голову сломлю.

 

   Ночью мы переезжали какую-то реку. Волны бились у самых колёс. Красная луна, выскочив из курчавых облачков, погрузилась в воду и побежала по блестящим волнам, напоминая вращающийся медный винт. Из воды торчали редкие кустики, а на пенных гребешках волн качались чёрные рыбацкие лодки. Потом навстречу нам показались шапки зелени, засверкали речные ленточки, с грохотом пронеслись мосты.

 

   Смешно смотреть, как на станциях пассажиры выбегают из вагонов и, сталкиваясь, молниями спешат куда-то с чайниками в руках. Пока я отдыхаю от утомительного стука колёс, через открытое окно влетают птичье щебетанье, скрип сельских повозок на пыльной дороге и голоса встречающей нас публики.

 

   Москва выплывает из розового тумана. Сейчас я увижу его, Виталия. Высовываюсь из окна, вытягиваю шею. Пытаюсь следовать за сверкающим полукругом рельс, по которым скользит зелёная лента поезда. Уже виден вокзал. Уже видны красные транспаранты на платформе ("Привет берлинским баррикадным бойцам!"). Уже видны знамёна и юнгштурмовские одежды. Уже слышны барабаны и звуки "Интернационала". Вот появляются радостные лица, красные платочки и ленты. Моё зрение обострилось вдесятеро. Воодушевлённая толпа бежит по платформе. Остановка! Мы прибыли!

 

   Ух, это уж слишком! Я не могу даже подняться. Товарищи, выходите! Я сейчас!..

 

   Незаметно посматриваю в окно. Наших окружает толпа. А, вот он, Виталий! Он беспокойно оглядывает прибывших. Вижу на его лице болезненную улыбку. Его губы подёргиваются. Он не видит меня. Он ищет, ищет глазами. Убеждается, что я не приехала. Побледнел. Но он не хочет этого показать. Он же встречает не меня одну. Вот он восстановил душевное состояние. Поднявшись на цыпочки, он выбрасывает вверх кулак и громко кричит:

    - Рот-фронт!

 

   У меня больше нет терпения. Отвечаю ему из окна:

    - Рот-фронт, геноссе Зорин!

 

*

 

   Позвольте мне прийти в чувство. Впереди ещё целый день… А на губах ещё остаётся тёплое ощущение поцелуя…

 

   Кажется, я выступала на площади. Потом отвечала на бесчисленные вопросы. Потом знакомила Вальтера с Виталием. Вальтер крепко пожал его руку и не мог удержаться от комплимента в мой адрес:

    - Если вы, товарищ, не знаете наших друзей, то я могу с гордостью доложить, что наши друзья хороши! Вот, например, Алиса! Пламя! С такими можно чудеса творить!

 

   На автомобиле нас отвезли в гостиницу "Люкс". Какой-то товарищ со значком "КИМ" довольно сухо сказал Виталию, чтобы он не навязывался к нам со своими разговорами. Мне пришлось вмешаться. Это смешно! Товарищ удивился и спросил:

    - Вы с ним знакомы?

 

   Виталий пришёл в гостиницу во время обеда. Я сидела рядом с Ульманом. Он шутил, пытаясь подложить мне второго цыплёнка. Все смеялись. Улыбались даже работники зала. Сквозь большие окна в помещение проникали пучки света, обливая нас подобием золотой пыли. Виталий подошёл ко мне. Вальтер обрадовался, одним пальцем подтянул к себе коричневый дубовый стул и поставил его между собой и мной.

 

   Испытывали ли вы в своей жизни чувство, когда возвращается навсегда потерянный человек? Это совершенно необычное чувство! Оно знакомо очень-очень немногим людям! Знаете поговорку: "Что прошло - не вернётся"? О, совсем не так! Ведь можно так сильно полюбить, что проплывут годы разлуки, а затем любовь будет такой же яркой, как в первые дни!..

 

   Люблю его! Возможно, это принесёт мне новые страдания, но я люблю его!..

 

   Ульман пошёл переодеться. Мы с Виталием поднялись в мою комнату. Я шла немного впереди по коврикам широкого коридора и прижимала левую руку к груди, сдерживая сердце. Открыв дверь, пропустила его. В комнате полумрак. Стремительное падение солнца остановлено кремовыми шторами, свисающими с потолка.

 

   Приблизившись к кровати, я отвернулась и наклонилась, пряча вспыхнувшее лицо. Он подошёл сзади и, протянув руки через голову, прижал меня к себе. Я выдохнула весь воздух и откинула голову назад: вот мои губы, Виталий!.. Они трепещут, не знаю почему! От предчувствия счастья или новой боли?

 

*

 

   Теперь мы едем в Парк культуры и отдыха. Солнце льётся из глазурного неба сверкающим потоком. Оно плавит асфальт, нагревает железные полосы крыш, золотит цветочные ромбики садов, ласкает непокрытые головы спешащих людей. Оно дробится в больших окнах магазинов, купается в струях фонтанов на больших площадях, заглядывает в красно-зелёные пузырьки в аптеках и даже пытается сесть на стальные фары нашего автомобиля.

 

   Я глотаю это солнце словно чудесный целебный напиток!..

 

   Здесь когда-то было место отдыха царей во время их приезда в Москву из Петербурга. На живописных склонах, сбегающих к Москва-реке, в густой зелени Нескучного сада, на прокалённой солнцем обширной выставочной территории теперь устроен Парк культуры и отдыха.

УТРАЧЕННЫЕ СИМВОЛЫ ПАРКА
УТРАЧЕННЫЕ СИМВОЛЫ ПАРКА

 

   Сотни тысяч людей вливаются в гостеприимные двери высокого деревянного павильона и растекаются по бесчисленным песчаным дорожкам. Если поднимаешься вверх на веранду главного павильона, откуда по парку разносятся звуки бравурных мелодий, исполняемых вычищенными до блеска трубами двух оркестров, или по скрипучему деревянному настилу поднимаешься на террасу-читальню, где в удобных креслах и на диванах лежат балуемые солнцем отдыхающие с радионаушниками на головах, и если оттуда смотришь вниз, то перед глазами всё сверкает разноцветными красками. Яркие пятна разноцветных шарфов, шляпок и платьев парят среди белых сорочек и спортивной одежды мужчин. Непрерывные потоки людей движутся во всех направлениях. Они вливаются в павильоны, зигзагообразными лентами обволакивая оборудованные там экспозиции. Почти не задерживаясь, они двигаются вдоль бесконечных диаграмм, плакатов, моделей, образцов, иллюстраций, лишь на минуту собираясь вокруг экскурсоводов, которые напряжённо выдают пояснения.

 

   Вот выставка Московского Совета. Здесь можно найти всё, что хочешь. Действующие ткацкие станки, машины, выплёвывающие втулки, детали автобусов, трамвайный вагон, витрины мануфактурных и галантерейных магазинов, гранённые флаконы духов, человеческих размеров меховые сапоги, газовые шары, пирамиды цветных карандашей, пневматические подушки, пожарные насосы и даже восковой милиционер в полной экипировке и с боеприпасами дежурящий у двери. В переплетении лучей солнца и разноцветных электроламп, в драпированных красной тканью коридорах, в нагретом солнцем воздухе, пахнущем свежим деревом, здесь разместился весь московский район.  

 

 

 

      П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

  1. Веддинг: один из центральных районов Большого Берлина.
  2. Яркими эпизодами мощного подъёма революционного движения в Германии в 1923г. были всеобщая забастовка (август), смена правительства с включением в него социал-демократов и даже коммунистов (в Саксонии и Тюрингии), открытая вооружённая борьба рабочих Гамбурга во главе с Э.Тельманом и др.
  3. Дум-дум: разрывные пули, получившие своё название от одноимённого предместья Калькутты (в Индии), где их впервые изготовили на патронном заводе по заказу англичан.
  4. Коммунистический интернационал молодёжи (КИМ): международная организация, являвшаяся (1919-43) секцией Коминтерна и действовавшая под его руководством.
  5. Первый в мире парк культуры и отдыха был создан в Москве в 1928г. из территорий бывшей Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки 1923г., Нескучного сада и прилегающей части Воробьёвых гор. Территория построенного позже Зелёного театра на 20 тыс. зрителей, включая прилегающую к театру ровную площадку, называлась площадью "Смычка" в ознаменование тесного союза рабочих и крестьян, города и деревни (о ней речь впереди). В 1932г. парку присвоено имя М.Горького.

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)