ИВАГИН МЫСЛЕННО УДИВЛЯЕТСЯ

 

 

   После года отсутствия Виталий чувствовал себя в тресте несколько стеснённо. Даже стены казались чужими, незнакомыми, потому что их основательно отремонтировали. В общей канцелярии соорудили множество перегородок, и служащие, будучи разобщены, утратили возможность совместно обсуждать семейные новости. Канцелярию планового отдела окружили толстыми зеркальными стёклами с множеством округлых окошек и позолоченных названий отделений. Попов переселился в отдельный кабинет. Бюро Виталия переехало вниз, в большую просторную комнату с выходящими в сад окнами. Здесь сидело только несколько инженеров, которых Виталий прежде не знал. Для него это было неожиданным. Первое, что его поразило при входе в вестибюль, это многокрасочный яркий номер стенгазеты с девизом: "Самокритика независимо от постов!" В нём было 12 заметок (Виталий подсчитал) о недостатках в работе и одна большая статья об упущениях в руководстве ячейкой. Мысленно улыбнувшись, Виталий обернулся к подошедшему Боброву.

   - Беспартийные тоже готовятся к партийной перерегистрации?

 

   Бобров любезно собрался открыть портсигар, но вспомнил, что Виталий не курит.

   - Извините, дорогой, я забыл, совсем забыл! Мы же давно не виделись. Вы о перерегистрации? Да, да! Вот, например, моя статья о задачах и прочем! Как порядочный специалист, я принимаю участие!.. Впрочем, расскажите лучше о своей поездке! Мне кажется, вам есть что рассказать! Когда вы вернулись? Только что? И сразу пришли на работу? Вот герой труда! Ваше имя надо поместить на красную доску!

 

   Бобров насмешливо улыбнулся, косясь на старый поношенный костюм Виталия.

   - Виталий Николаевич, что же вы не обновили за границей свой костюм? Я полагаю, там всё дёшево стоит? Здесь, вы знаете, ввели специальные карточки на покупки, но по ним ничего не получишь. Неужели вы не привезли костюм? Не верю, не верю, Виталий Николаевич! Прячете, не хотите дразнить!

 

   Виталий сорвался с места и молча пошёл прочь. Бобров нагнал его в ближайшем коридоре.

   - Дорогой, вы портфель забыли! Там, возле стенгазеты! Вот, возьмите!

 

   В приёмной Серебровского за секретарским столом сидел молодой человек в форменной комсомольской рубашке. Удивлённый Виталий остановился на пороге.

 

   - Что вам нужно, товарищ? - вскинув голову, спросил комсомолец.

   - Я к Серебровскому!

   - Так проходите, что же вы стоите?

 

   Виталий посмотрел на дверь, где прежде висела табличка "Без предупреждения не входить", и убедился, что её больше нет. Комсомолец заметил этот взгляд и засмеялся.

   - Её убрали! Он приказал убрать!

   - Давно? - спросил Виталий.

   - Сразу, как опубликовали Ярославского тезисы  о партийной чистке.

   - Так! А Шипова куда исчезла?

   - У Шиповой обнаружились 33 болезни! Она уехала в Крым с Винокуровым.

 

   Виталий уже хотел пройти к Серебровскому, но что-то вспомнив, пристально посмотрел на комсомольца.

   - А Ивагин?

   - Да что вам нужно? Вы откуда, товарищ?

 

   Не ответив, Виталий подошёл к окну, открыл его и, сев на подоконник, тоскливо посмотрел в сад. Солнце широким потоком ворвалось в комнату. Весёлые лучики заиграли в гранёных чернильницах, зажигая огоньки в красном прозрачном черниле. Светлые полосы легли на зелёное сукно, и лёгкий отблеск зеркального стекла заиграл на полу. Ветерок зашелестел краями бумаг, стараясь вырвать бумаги из-под тяжёлых прижимов на столе.

   - Его, однако, уволили? - сказал он наконец.

   - Он ушёл по своей воле! - дёрнул головой комсомолец. - Не было возможности работать! Сейчас он снова на заводе "Свет". А вы, случайно, не товарищ Зорин?

 

   Виталий огорчённо посмотрел на него.

   - Значит, неудача? Значит, его не поддержали? Но он ещё совсем недавно писал мне, что всё в порядке, что у вас теперь крепкое партийное ядро!

 

   Комсомолец в затруднении почесал за ухом, покопался в кармане и вытащил замусоленную газетную вырезку.

   - Вот, почитайте, товарищ Зорин! Ивагин всегда говорит: "Учись выражать мысли коротко!" Легко сказать! Сколько месяцев учусь, ни черта не помогает! Послал я 50 строчек, напечатали только 5!

 

   Виталий, тряхнув головой, прочёл заметку.

   - Это не поможет! - сказал он.

   - Поможет, товарищ Зорин! Должно помочь! Я также на вас надеюсь! Ивагин много о вас рассказывал. Вот, например, с Винокуровым…

   - С Винокуровым? - Виталий оживился.

   - Да, отец мне кое-что рассказал. Теперь мы должны бы написать, спросить, но у меня нет времени. Это секретарство совсем меня убивает, чёрт побери! Думаю, что они нарочно меня сюда засадили! Надеются, что выдвиженец сразу погребёт себя под бумагами.

 

   Дверь скрипнула, и на пороге появился Серебровский.

   - Товарищ Семёнов! - спросил он вежливо, - могу я попросить вас на одну минуту?

   - Что это значит? Даже звонок уничтожен? - улыбнулся Виталий. - Здравствуйте, товарищ Серебровский! Узнаёте?

 

   Серебровский сузил глаза и посмотрел на Виталия. Похоже, в его глазах блеснул испуг. Затем взгляд посветлел и стал любезным.

   - О, товарищ Зорин! Очень рад! Добро пожаловать! - он широко раскрыл дверь и пропустил вперёд молодого инженера.

 

*

 

   Первое впечатление от Семигорска: узкая полоска сверкающих огней у горизонта. Пока поезд подходит к станции, огибая укутанные теменью холмы, эти огни делают зигзаги, выбегая то с правой стороны, то с левой, то исчезая.

 

   Ивагин стоял у окна с чемоданчиком в руках, готовый покинуть находившийся в глубоком сне вагон. Бледный трепещущий огонёк свечи бросал прыгающие лучи на длиннобородые лица крестьян на нижних полках. На полу и на верхних полках лежали толстые тяжёлые мешки. С чем? Куда и зачем везут с собой люди столь тяжеловесный, неудобный, крупный груз?..

 

   Монотонный перестук колёс всё замедлял ритм и, наконец, прекратился одновременно с хриплым свистком паровоза. Маленькая станция была безлюдна. Силуэты нескольких согбённых фигур с мешками пробегали от поезда через горбатый мост. Тусклый керосиновый фонарь глядел вниз единственным глазом. Дежурный дал резкий свисток, поезд сердито заскрипел буферами и, что-то дважды прошипев, сорвался с места.

 

   Ивагин подошёл к извозчику, дремавшему в повозке.

   - До города, друг, довезёшь? А?

   - Да, за три рубля!

   - Что так дорого?

   - Четыре километра!

 

   Ивагин озадаченно постоял, глядя вдоль пыльной дороги, уходящей в тьму. Пойти пешком?.. Он застегнул воротник куртки и решительно направился в город. В пути он нагнал человека в полувоенной-полугражданской одежде. На голове у него была шляпа, а на теле - красноармейская гимнастёрка.

   - Домой идёшь, друг? А? Служба кончена?

   - Да, похоже на это. Нам по пути?

   - Да, похоже! - в таком же тоне ответил Ивагин.

   - Здешний?

   - Нет, к Тарасевич! Может, знаешь? А?

   - Тарасевич? Такая старуха тут живёт. У неё домишко на Семёновской. Да, слышал. Так ты к ней?

   - Почти. А дочку знаешь?

   - Дочку - нет!..

   - Ну, как же, друг, сейчас здесь её дочь! А?

   - Так ты к дочери?

 

   Ивагин громко засмеялся, и его смех, пролетев сквозь деревья, утонул где-то в кустарнике. Испуганная птица, медленно взмахивая крыльями, перелетела с одного дерева на другое. Они сейчас проходили по березняку. Ноги мяли мягкую мокрую траву. В воздухе пахло свежей зеленью. Когда они вошли в лес, цепочка огней уже не казалась такой, какой виделась из вагонного окна. Теперь это были редко разбросанные, маленькие, светящиеся жёлтым керосиновым светом оконца. За ними, как ночные сторожа, вытянулись серые церковные башни. На углу сонной улицы Ивагин попрощался со своим спутником и начал отсчитывать дома. Возле седьмого одноэтажного домика в три окна, глубоко осевшего в землю, он остановился. Чиркнув спичкой, осветил круглый металлический номер. Окно было занавешено ситцем. Тонкая ткань пропускала неясный свет. Он негромко дважды стукнул по стеклу. Кто-то отодвинул занавеску и прижался к стеклу носом.

 

   - Товарищ Ивагин? - спросил голос изнутри. - Одну минуту!

 

   Ивагин поднялся на деревянное крылечко и присел на ограждение. Прошло около трёх минут, пока дверь открыли. Он курил и слушал ночные звуки. Со станции слышались свистки; где-то кудахтала курица, испуганная плохим сном; в соседнем дворе лаяла собака.

 

   - Я уже решила, что вы не приехали, - сказала Ольга, открывая дверь и выпуская на него тепло спящей комнаты. - В телеграмме сказано, что вы едете с вечерним поездом. Но, по моим подсчётам, поезд уже давно пришёл. Мы с мамой уже легли спать.

 

   Ивагин пожал её руку.

   - Прежде всего, давайте знакомиться! Я шёл пешком. Поэтому долго. А? Я ребёнка не разбудил?

   - Нет, нет! Она спит. Прошу заходить. Вы переночуете здесь, на кухне. Всё уже готово, но сперва выпейте чаю!

 

   Ольга провела его через коридор в маленькую чистую кухню. На столе стояли уже потухший самовар, столовые принадлежности, ваза с вареньем, хлеб, масло и кувшин молока. Ольга села и смотрела на Ивагина со скрытым любопытством. Смущаясь, он мешал молоко ложкой.

 

   - Вы, верно, удивились! - сказал он. - Какой-то незнакомый человек и прочее! А? Но это же пустяк, что я незнакомый! Виталий меня очень просил! Всё равно, писал он, где ты (то есть, я) проведёшь праздники, а моя жена там со скуки умирает! А?

 

   Ольга вздохнула.

   - Хороший муж у меня, товарищ Ивагин, не правда ли?

   - Я этого не знаю, хороший ли, плохой, но иногда он странный! Ну, мы об этом после поговорим. Вы тут одна живёте? А?

   - С мамой и дочерью.

   - Ну, да, я это знаю!.. Ваша мамочка уже спит?

   - Спит. Завтра вы познакомитесь, - улыбнулась Ольга. - Между прочим, вы будете должны помочь ей в хозяйственных делах. Я ведь сейчас работаю. В очереди за мясом вы, без сомнения, постоите!

   - В очереди за мясом? А? - заволновался Ивагин. - Ну, да, впрочем, не важно! - Он засмеялся. - А вы знаете, почему я так? Я никогда в очередях не стоял! Я даже не знаю, как это делается!

   - Ребёночек! - всплеснула руками Ольга. - Вот вы какой! Не слишком трудно этому выучиться! Иначе вы без обеда останетесь! Я ведь работаю!

   - Между прочим, Виталий Николаевич, очевидно, не знает, что вы работаете!

   - Очевидно, не знает! - улыбнулась Ольга. - Он, верно, думает, что я ещё провожу время у корыта и примуса. Но тут мне легче оставить корыто, хотя тут и медвежий угол, и нет тротуаров, а церквей больше, чем 2-этажных домов, хотя начальство, прибывшее из губернского центра, тут встречают с красными флагами.

   - Хорошо, если так! - проворчал Ивагин. - Следовательно, какую профессию вы освоили?

   - Я работаю в детском доме. Сейчас мы обрабатываем огород. Особое задание выполнили к 1 мая! Светит солнце, в лесу птицы поют, рядом течёт река, - хорошо! Кругом ощущается жизнь! Ну, а там… - И Ольга недоверчиво посмотрела на Ивагина. - В общем! - добавила она, улыбнувшись. - Расскажите мне, как поживает Виталий! Завтрашний день он ещё проведёт в Германии?

   - В пути, если не в Москве! - показал головой Ивагин. - Он вам не написал? Его выгнали оттуда! Я уже третий день как из Москвы. Между прочим, он мог уже приехать.

   - Как? - взгляд Ольги замер и погрузился в лицо Ивагина. - Что это значит?

   - Наступление капиталистов, Ольга Алексеевна, вот что! Нахождение большого числа советских граждан в Берлине 1-го мая является неуместным! Слыхали, что там устроил Цергибель?

 

   Ивагин вскочил со стула и начал горячую агитацию на тему об окончании стабильного периода. Ольга его не прерывала. Обхватив голову двумя руками, она немного согнулась и думала о чём-то своём.

 

*

 

   Утром Ивагина никто не будил. Сквозь сон он слышал, как старая хозяйка открыла на окнах деревянные ставни, как с помощью лучинок разожгла самовар, как затопила русскую печь, как пекла ароматные жирные пирожки… Пробудившись, он долго лежал на раскладушке и смотрел сквозь окно в сад, позолоченный горячим солнцем.

 

   Птицы высвистывали пронзительные трели. Слышался светлый смех Инны, и её оголённое, немного загорелое тельце мелькало в зелени. Дважды мимо окна с метлой в руках прошла Ольга, одетая в причудливый костюм, сшитый из старого маминого плаща. Потом Ивагин слышал шуршание сметаемых прошлогодних листьев. Потом к голосу Инны присоединились другие детские голоса, и возбуждённые дети собрались бежать к забору, чтоб посмотреть на что-то сквозь дыру. Но столичная жительница остановила их презрительным замечанием:

   - Какая ерунда! Единственный автомобиль на целый город!

 

   Это замечание вызвало патриотический протест детей, и Инна рассердилась.

   - Убирайся, ты, замарашка! - сказала она одной из подруг. За этим последовала оживлённая детская перебранка.

 

   Ивагин, не торопясь, натянул брюки и вышел во двор. Яркое солнце заставило закрыть глаза. Инна уже сидела на крыльце и учила детей считать.

   - Ты не так считаешь! - сказала она своей чумазой подруге. - Вот как надо. Семьсот, восемьсот, девятьсот, десятьсот, одиннадцатьсот, двенадцатьсот…

 

   Тут она увидела гостя, быстро встала и протянула ручку.

   - Дядя Ивагин? Здравствуйте! Я Инна!

   - Значит, ты Инна? - заинтересовался Ивагин. - Интересно! Хорошо, давай знакомиться! Это твои друзья? А?

   - Да, они мои друзья! - Инна ручкой описала в воздухе полукруг. - А вы носите очки? Снимите их, они вам мешают!

 

   Ивагин засмеялся.

   - Теперь я плохо тебя вижу! - сказал он. - Позволь, я поближе тебя рассмотрю!

 

   Он схватил её и поднял на плечо. Инна весело засмеялась.

   - Ух, какой вы сильный! Я этого не знала! Я ведь тяжёлая! Папа говорит, что я вешу уже больше 16 кило!.. Дядя Ивагин, когда вы смеётесь, ваши глаза очень похожи на две рыбки!

   - Рыбки? А? - удивился Ивагин.

   - Да! А брови как две жёлтые лыжи! А почему вы постоянно "а" повторяете?.. Эх, дядя Ивагин, вы сами не знаете, почему! Ну, наклонитесь получше! Я хочу, чтоб вы меня прокатили галопом! - И, не ожидая согласия, она устроилась поудобнее на его плече. - Ну, поехали верхом, верхом!

 

   Таким манером они поскакали в сад и пробежали под цветущими яблонями. Потом вернулись на крыльцо. Ольга стояла в дверях, мечтательно глядя на ворота и с видимым наслаждением слушая квохтанье курицы, волнующейся среди своего жёлтого потомства. Увидев Ивагина с дочерью и немного покраснев, она протянула руку.

   - Спустите Инну, она слишком воинственна! Она умеет оседлать кого угодно!

   - И что следует? Будьте любезны, оседлайте меня!.. Я не возражаю!.. - Ивагин улыбался. - Хорошо у вас, Ольга Алексеевна!

 

   Он обвёл взглядом небольшой покосившийся сарайчик, калитку в зелёный сад, грядки, вскопанные ручками Инны, кукарекующего петуха, прыгающего ворона, потом пододвинул лежащий на боку пустой ящик и сел.

 

   - А я думаю, товарищ Ивагин, что вы это говорите с некоторой иронией. Вероятно, вы думаете иначе. Вы, наверно, насмехаетесь над нашей мелкобуржуазностью!

 

   Ивагин в затруднении поскрёб грудь.

 

   - Точно я угадала! - воскликнула Ольга. - Я же знаю вас, коммунистов! Вы ещё раскаиваться станете, зачем сюда приехали?!

   - Да, да, - забормотал Ивагин, - вы женщина догадливая! Честно говоря, я думал и о мелкобуржуазности. Но, раз вы отгадываете чужие мысли, я больше не рискую об этом думать. А?

 

   Ивагин рассматривал Ольгу, её умное порозовевшее лицо, её оголённые загорелые руки, и мысленно удивлялся, не понимая, что ещё нужно Виталию.

 

   - Не желаете ли, товарищ Ивагин, проводить меня сегодня в наш детский дом? Увидите наших детей. Между прочим, потащите на руках Инну. Ходить целый день на ногах она не сможет, быстро устаёт. А вы, я вижу, уже с ней познакомились. Вчера мы всё приготовили для вечера, - чуть помолчав, продолжила Ольга. - Принесли из лесу ветки, цветы, берёзы. Отрепетировали с детьми представления. Будет световая картина "Весна", потом пионерский гимн, потом марш с красными флагами, потом одиночные номера. Моя Инна будет декламировать.

   - Вы только из-за неё так хлопочете или вообще? - недоверчиво спросил Ивагин.

 

   Ольга нахмурила брови и тихо ответила:

   - Совсем недавно я, товарищ Ивагин, даже для своего собственного ребёнка не отважилась бы такое устроить! Я боялась людей и не понимала, что ребёнку нужно общество. Так было потому, что моей судьбой было только занятие домашним хозяйством до поздней ночи. Воистину, жизнь казалась только безжалостным капканом!

   - Почему же? - выказал себя непонимающим Ивагин, - неужели так плохо?

   - А как вы думаете? Если изо дня в день ваши замыслы разбиваются о необходимость оставаться дома с ребёнком, у примуса и корыта, и так продолжается непрерывно несколько лет, что может остаться от этих замыслов? Это же тюрьма! Ну, представьте, что круг ваших занятий ограничили домашней работой. Что вам запретили служить, быть членом партии, участвовать в профсоюзной жизни и т.д.

   - Нет, этого я даже представить не могу! - мотнул головой Ивагин. - Но разве вы не пользовались столовыми, детскими яслями?

   - Об этом лучше только говорить! Сначала надо создать такие столовые, где бы дети могли 4-5 раз в день получать необходимую и полезную пищу! А яслей у нас достаточно? И настолько ли хорошо там всё устроено, чтобы мать, цепко держащая в руках эту синичку, могла отважиться отдать её в чужие руки? Ребёнок, увы, существо слишком хрупкое!

 

   Ивагин заёрзал на ящике, но Ольга тут же его успокоила.

   - Да, это я знаю! Теперь я сама это поняла! Раньше я не понимала. Но теперь, отдыхая, я это обдумала и всё поняла! Вы же видите, что я работаю!..

 

 

   П Р И М Е Ч А Н И Е : Емельян Михайлович Ярославский (1878-1943) в то время являлся членом и секретарём Партколлегии Центральной контрольной комиссии ВКП(б), высшего контрольного органа партии в 1920-34гг.

 

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)