ОЛЬГА ОТКРЫЛА АМЕРИКУ

 

 

 

   "Пруссия" сейчас является одним из самых хороших немецких пароходов, курсирующих между Штеттиным и Ленинградом. Если смотреть снаружи, он выглядит горделивым, высоким, прямым, с сильной крутой грудью. В сравнении со встречными пароходишками, похожими на грязные закопчённые супницы из кухни нечистоплотной кухарки, "Пруссия" - это пароход-красавец. Всё, что есть на нём медного, сверкает как заботливо вычищенный примус: пруты ограждения на лестницах и мостках, рамки компасов и хронометров, переговорные трубы, свистки и прочее. Палуба ухожена и вымыта швабрами до паркетного блеска. На ней нет ничего лишнего. Всё приведено в порядок, всё ненужное скрыто внутри, всё укрыто тяжёлой клеёнкой и изолировано трюмными запорами.

 

   "Пруссия" - пароход самоуверенный и упрямый. Он не обращает внимания на погоду. Ему безразлично, идёт ли дождь, светит ли солнце, терзает ли несчастное Балтийское море штормовая лихорадка или безграничная серебряная высь затвердела в глубоком покое.

 

   Вчера ночью бушевал шторм. Недалеко от Штеттина, сразу после того, как он миновал лабиринт огней, стальной красавец угодил в могучие объятия шторма. Яростный циклон накрыл его грудь широким плащом, со свирепым стоном биясь о верхушки мачт и барабаня по палубе крупными каплями дождя. Взбесившееся море кидало тяжёлые массы воды на герметически закрытые иллюминаторы, обливая их быстро скатывающимися слёзами. Собрав силы и напрягшись, оно вздымало холодные и скользкие лапы до края борта. Оно цеплялось за ограждение и с грохотом спадало, растекаясь по палубам и омывая стенки кают. "Пруссия" наперекор всему выправляла утонувший в пучине форштевень и наподобие мокрого кота стряхивала со спины и боков ручейки воды. Ветер бешено рвал клочья чёрного дыма. Моментами море в бессильном гневе слушало спокойный стук машины в железном корпусе и снова бросалось в безуспешные атаки. "Пруссия" не боялась шторма.

 

   Но внутри - в каютах, коридорах, на лесенках, в туалетах, - всюду хлопали тонкие дверцы, всюду слышались долгие вздохи пассажиров. Содрогающиеся в ознобе, с ног до головы покрытые холодным потом, они пытались цепляться за стены, ограды, но всякий раз снова падали на пол, катались по каютам, ощущая толчки в спину. Застывшими в ужасе глазами просили пощады, но пощады не было. Сидя на корточках в спальной одежде, люди встречались в коридорах, пустыми глазами смотрели друг на друга и громко стонали в унисон с ветром. В обрывках мыслей сверкала надежда: может быть, кончится? Может быть, перестанет?.. Но тут же слёзы градом сыпались из глаз, голова проваливалась в какую-то бездну, и всё возобновлялось…

 

   Сегодня царствует тишина. Мальчик моет лестницу, удаляя последствия вчерашних событий. В каютах опущены занавески. Успокоившиеся, наконец, пассажиры уткнулись в подушки, накинув на себя всё, что только можно, чтоб согреться, и предались счастливому небытию.

 

   Колокол зовёт на завтрак. Мальчик стучится в каюты, вполголоса приглашая: "Фрюштюк" /завтрак/. Всё напрасно. Только несколько сонных фигур топают туфлями в направлении столовой, завернувшись в испачканные одежды, которые им удалось натянуть на себя ночью.

 

   Публика появляется на палубе только перед обедом. Побеждённое море расстилается вокруг, как изумрудная равнина. От парохода к горизонту бегут светящиеся золотые дорожки. Синее, как японская чашка, небо накрывает воду. Солёный воздух свеж и приятен. Вдалеке проплывают голубые клочки дыма. Иногда они плывут навстречу, и тогда вырастают пассажирские и грузовые суда. "Пруссия" издаёт гармоничный гудок, а на бортах обоих судов дежурные машут большими флагами. Пассажиры неспешно достают кодаки и, прицелясь, щёлкают.

 

   - Понимаете ли, товарищ, - говорит Виталию онемеченный военнопленный, - моё сердце бьётся как ненормальное, когда я представляю, что должен приехать в свою деревню. Я не был в России уже 15 лет.

   - А что вы делали в Германии? - спрашивает Виталий.

   - Их арбайтете. Я работал. Вы можете меня понять? Я работал сперва в деревне, а потом меня приняли на фабрику. Парцелланфабрик.

   - Фарфоровая фабрика? Для фарфоровой аппаратуры?

   - Зо, зо! /так, так/

 

   Справа показалась полоска земли.

 

   - Латвия! - говорит молодая блондинка. - Мы проходим Ригу.

 

   Возвращающийся домой аспирант Московской Коммунистической Академии близоруко заглядывает в её глаза и пытается шутить:

   - Но мы уже раз побывали в Риге, фрейлейн, правда?

 

   Пожилой еврей с густой курчавой чёрной бородой безуспешно отбивает атаки сына. Сын тянет его за фалды старого пальто, дёргает стул, срывает с него шапочку. Отец строго застёгивает пальто и, наклонившись к Виталию, вполголоса спрашивает:

   - Как вы полагаете, товарищ, придётся мне платить таможенный сбор за автомобиль?

   - Виталий пожимает плечами. Он ничего не думает об автомобиле кондитера. Неужели они не понимают, что он сейчас не может сочувствовать ни заботам старого ремесленника, опасающегося потери своей собственности, ни радости военнопленного, возвращающегося на родину, ни даже чувству молодого человека к милой девушке. Придерживаясь за ограждение, он медленно идёт к форштевню. Убирающаяся лесенка опущена на нижнюю палубу. Здесь, соревнуясь с шумом волн, матрос играет на гармонике. Мотив знакомый и до боли грустный. Это "Лорелея":

 

Не знаю, почему внезапно
В сердце грусть поселилась;
Похороненная легенда
Из прошлого возродилась!

 

   Слушатели задумчиво крутят в пальцах папиросы и смотрят в пол. Виталий подходит к самому острию форштевня и садится на холодный кованый край ограды вполоборота к морю. Зелёные волны спешат навстречу. Столкнувшись с пароходом, они с рёвом взрываются фонтаном сверкающих брызг. Если наклониться вниз, то мощная музыка волн заглушает гармонику. Если вернуться обратно, тогда:

 

На троне с золотыми украшениями
Прекрасная девушка восседает.
И диво: красивое её лицо
Золотые волосы венчают…

 

   Виталию кажется, будто он вспоминает:

 

   …Алиса кладёт ему на плечо златокудрую головку… Синие глаза прикрыты слегка вздрагивающими веками. Он берёт в руки её пылающее лицо и целует веки лёгким прикосновением губ. Кроме них в каюте никого нет. Все ушли на верхнюю палубу или прощаются на берегу. Над головой слышится перестук десятков шагов, птичий крик подъёмного крана, слышатся внезапные вскрики, шум падающей в подвал клади. Чьи-то голоса и шаги по металлической лестнице. За иллюминатором мерцают огни и мелькают тени. Под потолком висит синий фонарь. Свет ровными полосами падает на закрытые чемоданы, 2-этажные кровати с лесенками, мраморные умывальники и столики…

 

Привяжи лодку,
О, красивая рыбачка!..

 

   Виталий вздрагивает и поворачивается к людям. Они сидят молча, не глядя друг на друга. Рёв моря бьёт по ушам как монотонное приглушенное сопровождение. Справа серебрится белый парус. Ветра почти нет, и корабль как бы стоит на месте. Земля где-то близко, где-то близко берега Прибалтики, где-то близко шумит жизнь, в заботах, беспокойная, тревожная, такая, какая осталась позади. А здесь распростёрся безграничный простор, темень и пугающая глубина…

 

О, сердце, оно словно море,
Волнуется в страсти,
И дарит нам иногда
Дорогие жемчужины счастья!..

 

   На третий день "Пруссия" прибыла в Ленинград. Тускло мерцая свинцом, здесь и там выросли стальные бастионы пограничных крепостей. "Пруссия" замедлила ход и постепенно прошла точно намеченными путями. С густыми сигналами мимо неё прошли советские броненосцы. Пассажиры "Пруссии" столпились у борта, махали платками и хором кричали:

   - Да здрав-ству-ет С-С-С-Р ! Да здрав-ству-ет Крас-ная ар-ми-я !

 

Команды броненосцев отвечали:

   - Ур-р-а !

 

   Нежно журча вершиной, у самого борта парохода прошла узкая подводная лодка. Матрос чистил медную рамку на круглом стекле башенки, поплёвывал на руки и широко улыбался, задрав голову в сторону парохода.

 

   Русские пассажиры беспрерывно смеялись, болтали, в их глазах бегали радостные огоньки. Немцы нервничали. Они со страхом ожидали неизбежную встречу с "красными жандармами". "Жандармы" вскоре появились на небольшом тендере. "Пруссия" дала несколько коротких гудков, тендер причалил к судну, и столпившиеся у ограды пассажиры увидели, как на судно поднялись двое мужчин с портфелями, в зелёных пиджаках с металлическими пуговицами. Это были обычные люди, имевшие спокойный деловой вид, и если бы не револьверы у поясов, немцы не заметили бы разницы между штеттинскими пограничниками и "красными жандармами".

 

   В то время как капитан передавал документы, пассажиры рассматривали советскую гавань. "Пруссия" вошла в длинный и узкий канал между двух полосок земли, углубившихся в залив. По дороге тряслась крестьянская повозка, и быстро бежавшая среди деревьев лошадка удивлённо глядела на морское чудо. Разноцветные буи и береговые мачты указывали путь.

 

   В дельте Невы скопились иностранные корабли. Здесь, как и в Штеттине, скрипели подъёмные краны и шумела портовая жизнь. С берега кто-то кричал в рупор:

   - При-стань лей-те-нан-та Шмидта!

 

   С последним любезным салютом капитана ("Ауф видерзейн, майн герр"/до свидания/) окончательно испарилась Германия и начался Советский Союз.

 

   На пристани за пассажиров боролись извозчики, в спешке наступавшие на фалды своей одежды, а шофёры приглашали в автомобили, вырывая друг у друга чемоданы.

 

   Виталий взял извозчика. Поставив в ногах свой чемодан, он осматривался кругом с чувством человека, целый год проведшего в больнице. Смеркалось и на Невском загорались фонари. Широкие тротуары заполняла толпа прогуливающегося народа. В воздухе висел весёлый шум голосов. Как спокойна улица, как проста и родна людская масса! Девушки без шляпок, в простых блузках, молодые люди без традиционных для Германии галстуков! Непринуждённый, беззаботный смех!

 

   Ленинград, город рабочих! Трудовая Россия, страна Советов, здравствуй!

 

*

 

   Синей змейкой речка Виша охватила семь курчавых холмов. Холмы похожи на шапки из овечьей шерсти. Весной они представляют из себя музыкальные хоры. Холмы являются источником свежего клейкого аромата лопнувших почек и только что распустившихся листьев. Здесь, в берёзовых лесках, пробив себе путь в зелени деревьев, вскарабкались в гору белые монастырские стены, а на зелёных лугах прочно укоренились низкие шаровидные церквушки.

 

   Когда-то в праздничные дни холмы погружались в глухой неспешный звон. По зелёным дорогам тянулись в монастыри из соседних деревень крестьянки, наряженные в разноцветные ситцы, в широкие жакеты и тяжёлые старомодные юбки. Из города медленно поднимались вверх запылённые повозки с набожными интеллектуалами. Вдоль белых стен гундосили нищие, а старухи торговали крестиками и ярко-раскрашенными святыми образами. Паломники, возвратившиеся из Палестины, продавали боговерующим бутылки со святой водой и кусочки Иисусова креста. Более способные торговали пирожками, квасом, клипсами, кольцами, глиняными свистульками, галантереей.

 

   Около монастырей в праздничные недели возникали также ярмарки с арлекинами, каруселями, кукольными театрами, шарманками, пьяными драками и массовыми гуляниями. Утром люди стояли на коленях в почерневших и полуразвалившихся церквях, а после обеда высыпали на ярмарку, пили и дебоширили. Вечером лес оглашался весёлыми трелями гармоники, а ночью внимательно ловил обрывки пьяных вскриков, грубого смеха, насильно сдерживаемых пугливых девичьих вздохов. Так было когда-то.

 

   Но теперь с колоколен сняты колокола, а с куполов - позолоченные кресты. Теперь больше не устраивают богослужений в покосившихся часовнях. Нет больше ярмарок и галантерейной торговли. Нет пьянства, драк и массовых гуляний. В лесах спокойно. Синяя речка Виша спокойно обтекает семь холмов, и в её прозрачных водах послушно отражаются очертания осин и берёз. Вдоль берега плавают маленькие лодки, и над гладью реки слышатся звонкие детские голоса.

 

   В двух монастырях Семигорска устроены детские дома. В старых кельях открыты окна, и солнце светит на чистые детские кровати и заново выкрашенные жёлтые полы. В церкви стены выкрашены в синий цвет. В амвоне устроена эстрада. Там, где раньше порхала бородища бога-отца, теперь размещается акварельный лозунг с зелёными цветочками сбоку: "1-го мая протянем руки детям всего мира!"

 

   На прибрежном лужке создан огород. Только что вскопанные грядки лежат правильными бурыми волнами. Между ними со скоростью молнии бегают дети. Ольга стоит на мостике и помогает малышам набирать воду из реки. Рукава её платья подвёрнуты до локтей. Руки немного загорели. Лицо розовое, а глаза смотрят весело.

   - Осторожно, дети! Не мочите ноги, вы можете простудиться!

   - Ольга Алексеевна, мы с Буркиным уже закончили участок! Что нам теперь делать?

 

   Потный, как мышь, ребёнок стягивает с себя рубашку.

 

   - Ну, вот, именно так я и думала! Одень сейчас же рубашку! Зачем вы так торопились? Я же вам говорила! Сейчас же попроси Марию Фёдоровну, чтоб она дала тебе другую рубаху!

 

   К Ольге Алексеевне подходит пожилая воспитательница.

   - Зачем вы волнуетесь, Ольга Алексеевна? Дети привычны!

 

   Не слушая её, Ольга Алексеевна в ужасе кричит:

   - Луша, Луша, не тащи ведро одна! Николай, сейчас же помоги ей!

 

   Воспитательница Александра Ивановна садится на пенёк.

   - Конечно, дети любят, и им нравится, когда о них заботятся. Но, с другой стороны, не следует этого преувеличивать! Детям нужна некоторая самостоятельность!

 

   Вместо ответа Ольга бормочет под нос:

   - Сегодня двое детей уже искупались! Вы считаете, что это хорошо?

 

   Она берёт лейку и поднимается к огороду.

   - Ну, вот, дети, мы с вами сделали как раз к 1-му мая большую работу! Рабочие скажут нам спасибо! Посмотрите, какое поле мы обработали! Теперь мы пообедаем, а после обеда кто желает, может ещё помочь посадить картошку, и тогда наш детдом поместят на красную доску!

 

   Как оказалось, все хотят сажать картошку. Дети окружили Ольгу и стараются перекричать друг друга:

   - А вечером, Ольга Алексеевна, будем кататься на лодке? Да?

   - А я жука поймал, Ольга Алексеевна! Огромного!

   - А я зелёное стёклышко нашёл! Вот, посмотрите!

 

   Ольга улыбается.

   - Извольте видеть, Александра Ивановна! Я открыла Америку! Знаете, я всегда немного боялась детей. И не любила, кроме своего ребёнка! Они казались мне такими непослушными! Но здесь я подружилась с ними. И, правда, я сама из-за этого становлюсь совсем другим человеком!

 

   Александра Ивановна пристально смотрит на неё.

   - Видимо, вы жили очень изолированно? Ваш муж очень занятой?

 

   Ольга на секунду задумалась.

   - Обычно, да! Но знаете, я думаю, что сама виновата. Если оглянуться назад, я ощущаю страх!

 

   Александра Ивановна сдержанно молчит. Ольга секунду слушает щебетание какой-то птицы, затем, внезапно задыхаясь от восторга, вздыхает.

   - Вы слышите, как поют птицы?.. Чувствуете, как здесь хорошо!

 

   Она мечтательно улыбается, но пожилая воспитательница замечает грусть в её глазах.

 

   - О, не много мне было нужно, совсем немного, как выяснилось! Я же не выносила напряжения большого города и оглупляющую нелепость домохозяйствования. Это было слишком бессмысленным! Я не могла собственными силами вырваться из заколдованного круга! А Виталий… Что же Виталий? У него были свои заботы! Вот, если бы теперь… Однако, нет!..

   - Он ещё не вернулся из-за границы?

 

   Ольга смешалась.

   - Это так, он возвращается! Но посмотрите, какая неприятность! Он пишет, что дела задержат его в Москве. Он сюда не сможет приехать. Я тоже сейчас не могу. Вон дети!.. Как я их оставлю?

 

   Она в затруднении мнёт в руках соломенную шляпку. Александра Ивановна пристально смотрит на неё.

   - Я уверенна, что это можно было бы уладить, Ольга Алексеевна!

   - Да, возможно!.. Но, знаете, что ещё! Я хочу ещё сильнее втянуться в работу. Я только почувствовала в себе огромную перемену. Мне кажется, Виталию это понравится!.. Как вы полагаете?

   - Он не ожидает такой перемены?

   - Верно, нет! Вы знаете, я же в последнее время совсем отчаялась! Мы перестали понимать друг друга. Сердцем я любила его, то есть, как прежде я любила его, но больше не понимала! Я думаю, он тоже! Может быть, любил, но уже не понимал! Ужасно ведь, да?

   - Как же, однако, вы это устроите? - не понимает Александра Ивановна. - Сколько же месяцев вы ещё не увидите друг друга?

   - Знаете, может быть, ещё два месяца! Я ему тем временем подготовлю сюрприз. Он свою Ольгу не узнает! Верно, я очень хотела бы увидеть его сейчас же. Ну, поболтать, расспросить про заграницу, рассказать, как выросла дочурка, вот какие огороды мы с детьми здесь завели и так далее!..

   - Но?

   - Но лучше я подожду! Он пишет, что на первомайские праздники получит отпуск его товарищ. Значит, он посылает его ко мне. Вот это лучше! Я очень рада!.. Вы немного смеётесь надо мной, Александра Ивановна?

   - Почему вы так думаете?

   - Слишком я стала болтлива!

 

   Пожилая воспитательница ласково тронула Ольгу за плечо.

   - Люди не всегда такие плохие, какими кажутся. Я пока верю в людей. Будем же друзьями!

 

 

   П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

   1. Форштевень - деталь носовой части корабля.
   2. "…побывали в Риге…": Это иносказание означает "нас уже тошнило".
   3. Ставшие народными песни о Лорелее и красавице-рыбачке основаны на стихотворениях немецкого поэта Генриха Гейне (1797-1856) из цикла "Опять на родине" (1823-1824). Есть несколько переводов как на русский язык, так и на эсперанто. Некоторые тексты положены на музыку.

(05.06.2016)

 

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)