КОНФИСКАЦИЯ ТРИБУНЫ

 

 

 

   … сентября 1928г.

 

   Алисе не понравилась глава о голубом стиле и плохом настроении. Не понравилась и глава о непригодной княгине.

   - Люди там холодные, жестокие! - сказала мне Алиса. - В них нет даже самых простых человеческих свойств! Они не могут быть постоянными сотрудниками советского государственного аппарата! Таких людей быстро разоблачают и жестоко карают как врагов рабочего класса.

 

   Но в моём романе они живут, совершают подлости, и никто им не мешает. Как же так может быть?.. Взял ли я это из жизни? Если да, то меня могут спросить, что я сам сделал для борьбы с такими людьми?..

 

   Действительно, что я сам сделал?.. Не слишком ли мало просто честно работать?..

 

   Я рассказал Алисе кое-что из своего прошлого. Этого требует теперешнее состояние наших отношений. Это состояние, как мне кажется, началось с последнего воскресенья. Там, в Грюневальде, мы поднялись ещё на одну ступень. Почему я так считаю?.. Ход событий таков.

 

   В то воскресенье, в перерыве между соревнованиями, я потерял товарищей. Все куда-то пропали, увидав на стадионе знакомых или убежав в закусочные. Оставшись один, я долго блуждал в толпе до встречи с Алисой перед входом в маленький ресторан. Она опять была в платье, хотя другие участники праздника оставались в спортивной одежде до конца дня.

 

   - Вы куда, Алиса? Обедать?

   - Да. Вы тоже?

 

   Во время обеда я смотрю счастливыми глазами Алисе в рот и слушаю её болтовню. Она очень оживлена.

   - Понимаете, я почти достигла финиша!

   - Я видел, - говорю я, любуясь её румяными щеками. - Я видел! Вы почти до конца шли первой.

   - Если мне что и помешало, так это моя собственная уверенность в победе. Когда представляют себя победителем, как раз тогда и проигрывают.

 

   В окне появляется смеющееся лицо Берты, и сразу за этим она и Отто вваливаются в ресторан, стиснувшись в полуоткрытой двери.

   - Вы себе не представляете, - кричит Отто, - как она мне надоела со своими ласками! Не могли бы вы освободить меня от неё? Будьте другом!

 

   Но Алиса грозит пальцем.

   - Я не согласна! - говорит она. - Предложи её Эриху, он свободен!

 

   Отто излишне громко двигает стул.

   - Ну, чёрт с вами! Давайте обедать! Что вы заказали?

   - Я, например, заказал суп.

   - Суп? Оставьте! Кто в Германии питается супом? Это буржуазный предрассудок! Официант! Две порции сосисок!

 

   Я улыбаюсь.

   - Ветчина и сосиски являются вашей традиционной едой. А я не могу представить обед без супа! Впрочем, этот суп несъедобен! Не могу понять, из чего он сварен.

 

   - Мне нужен русский салат! Очень люблю русский салат! - объявляет Берта.

   - Тебе запрещается! Ты слишком любишь всё русское! Если ты съешь русский салат, тебя будут лечить в русской дизентерийной больнице! - спокойно замечает Отто.

 

   - Куда пропал Эрих? - спрашивает Алиса.

   - Эрих? - Отто набивает рот сосисками. - Мне кажется, он уехал домой. Он делает глупости!

   - Какие глупости? - сдвигает брови Алиса.

   - Обычные!

 

   - А товарищей Риц вы не видели? - спрашиваю я.

   - Он уже в Трептове со своей половиной. Там веселее! Впрочем, попозже мы тоже поедем туда! Нужно побеспокоить наших профсоюзных служак!

   - Что там будет?

   - Профсоюзный праздник. Танцы и семейное чаепитие для обывателей! Подражание буржуйским развлекалкам! Ох, и канальи же эти социал-демократы! В ходе голосования они играли броненосцем, а затем спрятались за чужой спиной. "Мы были бы против броненосца, да папа не велит!" Не важно! Такое хорошее настроение мы быстро ликвидируем!

   - Слышали, что говорят?

   - Везде говорят только о броненосце!

 

   После обеда Отто и его жена уехали в Трептов, и мы остались вдвоём. День закачивался, и деревья отбрасывали бледные косые полосы тени. Утомлённая масса рабочих тащится по всем дорогам к железнодорожным станциям и остановкам трамвая. Меньше разговоров, меньше шума, меньше суматохи и меньше полиции. Постепенно спускает давление вспухший Грюневальд.

 

   - Ловкая вы девушка, Алиса! - говорю я, беря её за руку у локтя.

   - Почему? - улыбается она

   - Сегодня вы мне очень нравитесь!

   - Не смущайте меня! Мне было так стыдно показывать вам свои некрасивые ноги!

   - О, сейчас же признайтесь, что вы кокетка!

   Алиса весело смеётся.

   - Следовательно, я нравлюсь вам? Буду искренна! Мне это приятно!.. Я решительно развратилась!..

   - Почему развратилась?.. - не понимаю я. - Мне кажется, это совершенно естественно для молодой девушки…

   - Нет, нет! - упрямо качает она головой. Я развратилась! Вы меня развратили! Никто до сих пор не говорил мне, что я красивая!

   - Правда, Алиса? - любопытствую я. - Никто никогда не говорил?

   - Ну, кроме одного исключения, которое я не считаю…

 

   Потом, как бы что-то вспомнив, она ласково трогает рукой мою щёку.

   - Присядем!

 

   Мы сели на траву недалеко от тропинки, и здесь, под кустом, мы были почти невидимы.

 

   - Дорогой мой, если бы вы знали, как я мучаюсь? Зачем я полюбила вас?

   - Почему вы жалеете об этом, Алиса? Разве плохо?

   - Я боюсь ваших поцелуев. Каждый день я перехожу через новую черту, в то время как всё во мне кричит: ты не должна, ты не должна!

   - Аля! Разве мы не имеем права любить?..

   - Нет, нет! О, почему вы не свободны? Если бы у вас не было жены, не было бы ребёнка, разве бы я остановилась перед чем-либо?..

 

   В голове что-то зазвенело. Я положил голову на её колени и спросил шёпотом:

   - Всё же скажите, кто уверял вас, что вы красивы!

 

   Алиса не отвечала. Она только стала дышать глубже и чаще.

   - Кто бы он ни был, он говорил правду, Алиса! - прошептал я, обнимая её за талию. - Вы слышите? Он сказал правду!.. Наклонитесь ко мне! Ближе!.. Вот так!..

 

   Но тут же отстраняясь и отталкивая меня, она вскрикнула:

   - Это не любовь! Это страсть!

   - Алиса, разве любовь может быть без страсти?

   - А разве страсть не может быть без любви?..

   - Да, чаще всего так бывает! Но вы же знаете, что я люблю вас!

   - Почему вы не любите свою жену? - вдруг вскрикнула она. - Разве ваша жена плохая?..

   - Нет, Алиса, этого я не могу сказать. Я не знаю, почему! Возможно, просто такая судьба…

   - Вы очень мало говорили мне о вашей семейной жизни. Я мучаюсь из-за этого целыми ночами. С вами я весёлая, но, оставаясь одна, я раскаиваюсь во всём и готова ежеминутно всё порвать…

 

   Вот тогда я решил рассказать ей кое-что о моём прошлом.

 

   С озёр уже наплывали серые туманы, оставляя за собой влажность. Когда я закончил, тёмные пятна сумерек расселись между деревьями. Груневальд укутался вечерним покрывалом, но это не спасало от быстрого охлаждения.

 

   - Холодно! - сказала Алиса, - давайте вернёмся домой!

 

   Но я не сдвинулся с места. Сняв с себя пиджак, я накинул его на девушку. Тёплая волна заполнила мою грудь. Я смотрел на неё сверкающими глазами. Я дал ей обещание, равнозначное клятве:

   - Аля, любимая моя, вы не должны быть грустной! Вы будете счастливой. Клянусь, я не принесу вам несчастья. Вы получите от этой любви только счастье. Мучение останется за порогом. Можете на меня положиться. Я люблю вас больше, чем свои желания.

 

***

 

   Виталий получил из общей канцелярии официальное приглашение: "Инженеру Зорину. По указанию товарища Серебровского явитесь к нему 15 декабря в 12 часов дня. Заведующий канцелярией (подпись)".

 

   Виталий нервно комкал эту бумагу в руках, сидя на скамье во время совещания редакторов стенгазет и слушая доклад о борьбе с преследованиями рабочих корреспондентов. Рядом сидел Ивагин, который жестами делился с соседом впечатлением от доклада. Соседом был тот самый широкоплечий иностранец в униформе Красного фронта, который бросил яблоко в человека с остроконечной бородкой во время октябрьской демонстрации.

 

   - Что это? - удивлённо спросил немец /на своём языке/, с любопытством разглядывая дикую мину Ивагина.

   - Дебоширы пообещали одному рабкору оторвать голову, - разъяснил Виталий по-немецки. Немец недоверчиво посмотрел на него.

   - Разве возможно?

   - Да, да, - радостно закивал Ивагин, с нашей культурой всё возможно! А? Не верите? Давайте поедем, товарищ, в нашу деревню! Не слишком далеко, под Москвой. А? Там запросто: выстрел из охотничьего ружья и конец! Или спичкой в сеновал!..

 

   Серьёзный взгляд иностранца углубился в лицо Виталия. Его четырёхугольная голова с короткими седыми волосами ёжиком недоверчиво покачивалась.

   - Это же самая настоящая классовая борьба! - воскликнул он, а Виталий заметил, как старый рубец в нижней части его левой щеки сильно покраснел.

   - Да, геноссе! Это классовая борьба! - ответил Виталий и ещё раз взглянул на немца. - А вы, геноссе, комсомолец?

   - Секретарь Берлинского районного комитета.

   - И борец Красного фронта?

   - Да.

   - Скоро я посещу Германию. Вы познакомите меня с работой Красного фронта?

 

   Немец оживился, и морщинки, разбросанные по его смуглому лицу, разгладились.

   - Конечно, товарищ! А зачем вы едете в Германию?

   - Я - инженер! Мы будем строить метрополитен.

   - Так? - обрадовался немец. - Я только вчера раздумывал, почему Москва, пролетарская столица, допускает такую переполненность трамваев. Люди занимают даже мостовую!

   - Тротуары не вмещают! - смутился Виталий. - Но хорошо, что вы, товарищ, поддерживаете идею московского метрополитена. Недавно я слышал, что иностранные коммунисты не одобряют строительство метрополитенов.

   - Почему? - удивился иностранец. - Если капиталистический трест в буржуазном городе строит его не так, как просят рабочие, а как выгодно тресту, то в Москве же это невозможно!

 

   Сзади кто-то недовольно заворчал, и они пару минут молчали. Потом Ивагин вдруг заёрзал на стуле.

   - Может, он думает, что мы напрасно пишем в газеты? А? Может у него такое впечатление, что это бесполезный риск? Тогда скажи ему… Скажи, что… Вот, чёрт, переведи цифры!..

   Виталий торопливо вписал в записную книжку цифры, приводимые в докладе: за год по заметкам рабкоров в центральной прессе судили 1500 человек, более 500 уволили со службы, столько же получили партийные взыскания, 100 исключили из партии и так далее. Немец негромко вскрикнул:

   - Как эти людишки попали в советский аппарат? Кто они?

   Виталий стал перечислять: взяточники, бюрократы, формалисты, негодные руководители, "лакированные" коммунисты, саботажники…

  

   - Расскажи ему о нашем деле! - Ивагин толкнул локоть Виталия. - Расскажи…

   - Нет, Ивагин, уволь!.. - Виталий в стеснении мял в руках официальное письмо общей канцелярии. - Кто-нибудь другой пусть об этом расскажет, а мы помолчим!

 

   В перерыве Ивагин сунул немцу свою записную книжку и, весело смеясь, заставил его вписать свой автограф. Втроём они стояли в курилке, подпирая стенку, и Ивагин разъяснял немцу работу редакции стенгазеты.

 

   К немцу подошёл товарищ из президиума совещания. Его имя, украшающее немалое число книг и брошюр, было Виталию знакомо.

   - Вы опоздали, товарищ, - пожал он руку немца, - однако вам надо пройти к столу президиума. Вы были в зале?

   - Не важно! - улыбаясь, ответил немец. - Я очень доволен! Товарищи помогли мне понять.

   - Кажется, вы меня немного знаете, - сказал Виталий, - моя фамилия Зорин.

   - О, да! О вас мы говорили на прошлой неделе. Вы едете в Германию?

   - Точно не знаю, поеду ли, - уклонился Виталий от прямого ответа.

   - Почему?

   - Вопрос, кажется, будет ещё обсуждаться?

   - Кажется, нет, - резко, почти грубо, ответил товарищ из президиума. - Это нецелесообразно. Вы подходящий кандидат. Что? Но чего вы здесь сидите?..

 

 

   … сентября 1928г.

 

   Рудольф Риц работает на небольшой централи под Берлином. Мы с Алисой поехали к нему в середине дня. Местный поезд везёт нас мимо аккуратных каменных деревенских домиков с черепичными крышами и мимо тщательно намеченных на земле геометрических квадратов. Кое-где в поле видны сельскохозяйственные машины. Я с любопытством смотрю сквозь вагонное окно. Алиса стоит рядом, и залетающий ветер шевелит светлый локон на её лбу.

 

   - У вас имеется некая соразмерность: - говорю я, - пять этажей - город, два этажа - деревня. У нас до последнего времени было два этажа в городе, а деревня совсем не имела этажей. Была какая-то смесь соломы с почерневшей древесиной или, даже хуже, с глиной.

   - Была? - подчёркивает Алиса.

   - Ну, конечно, была! Сейчас поднимается новая деревня, коллективная, кирпичная, зелёная, электрифицированная! Несомненно, на зависть вашей!

  - Да, - вздыхает Алиса, - а наши рабочие колонии, как видите, остаются безэтажными. Не каждый ведь может жить в 5-этажном доме.

 

   "Деревенька", в которую мы прибыли, насчитывает несколько тысяч жителей. Улицы вымощены гладкими камнями и освещены электричеством. Фруктовые сады приветливо машут зелёными ветками.

 

   Рудольф встречает нас на станции, и работа начинается сразу. В воротах каменного дома стоит крупный молодой мужчина, одетый на городской манер.

 

   - Добрый день, Густав! - Рудольф поднимает шляпу. - Старики дома?

   - Добндень! - гундосит Густав и скрывается за дверью.

 

   Двор сверкает чистотой. Из кирпичного помещения для животных выглядывает коза. За ней видны две хорошо упитанные коровы, равнодушно жующие сено. Напротив коровника в конюшне вздыхает лошадь. Под отдельным навесом лежат машины.

 

   Выходит среднего роста старик с трубкой во рту, в одежде, покрытой жировыми пятнами. Сухо подаёт руку.

   - Добрый день! Что расскажете, господа?

   - Вот русский товарищ! - представляет меня Рудольф.

   - О! - оживляется хозяин. - Вы прибыли из Советского Союза? Очень интересно! Желаете знать, как мы живём? Хорошо, я вам расскажу. А затем вы мне расскажете о ваших крестьянах. Хорошо?

 

   - У вас, кажется, богатый дом? - спрашиваю я.

   - Богатый? - возмущённо протестует хозяин, - почему же он богатый? Средний дом! И, кроме того, я никак не могу его выкупить! Я ещё должен за него около двух тысяч марок! Где я их возьму?

   - У вас большая семья?

 

   Хозяин сзывает домочадцев. Его жена, сухая полусогнутая старуха с трясущейся головой, в чёрном платье, безнадёжно машет рукой.

   - Он хвалит нашу жизнь? Он всегда хвастает!

   - Нет, бабушка! - успокаивает её Рудольф, - он не хвалит, а ругает.

   - Ругает? Тогда он прав! Какая жизнь? Ведь он кормит шесть ртов!

 

   Молодой хозяйке сорок лет. На ней чёрная юбка, серый бумазейный пиджак и шерстяные чулки.

   - Очевидно, вы партийные вербовщики? - строит она догадки. - Я не разрешу ему стать коммунистом. Даже если мы с голоду будем умирать, ни муж, ни дети не станут коммунистами!

 

   Хозяин смотрит на жену с угрозой. Дети стоят рядом и глазами подают знаки друг другу. Один уже совсем взрослый, порядка двадцати лет. Другой, в висящих широченных брюках, лет четырнадцати. Восемнадцатилетняя девушка с коротко остриженными волосами, в белом полотняном платье, улыбается Алисе.

 

   - У меня пять гектаров земли, - продолжает крестьянин, - доход небольшой, около двух с половиной тысяч марок в год. Налоги большие! Восемьсот марок налога я плачу!

   - И вам не хватает?

   - Как же может хватить? Мы ещё за дом платим!

   - Как это так? - удивляюсь я. - У вас многопольная система, машины, химические удобрения, хороший урожай, и всё же не хватает?

   - Почему же господин забывает о расходах? - вновь вмешивается хозяйка. - Он же говорит вам, что 800 марок налог! А фураж разве дешёвый? И нужно всех одеть! Нужно шесть ртов накормить!

 

   - Что вы думаете о войне, хозяин? - спрашивает Алиса.

   - О войне? - хозяин курит трубку. - Я думаю, что новая война нам не нужна! Достаточно войны в 14-м году!

 

   Глаза старухи начинают слезиться.

   - Милая девушка! Двух моих сыновей убили в ту войну!

   - А бабушка слышала, что Германия собирается строить новый броненосец?

   - Да, идея строительства броненосца мне также не нравится, - замечает хозяин, - в этом отношении даже моя жена симпатизирует коммунистам. Верно, Гретхен?

   - Значит, вы агитируете против броненосца? Так бы сразу и сказали!.. Мы все присоединимся к вам. Добро пожаловать в наш дом!

 

   Алиса очень довольна. В комнате, бегло оглядев обстановку, красные кресла с искусными ножками, шипящие часы, никелированные кровати, цветы, занавески на окнах и белые скатерти, она шепчет мне на ухо:

   - Этот крестьянин богаче среднего. Если его семья протестует против броненосца, мы здесь преуспеем!

 

   Идя дальше, мы заглянули на централь, где работает Рудольф. Там обеденный перерыв. Мы осматриваем дизель и разговариваем с главным механиком.

   - Наша централь обслуживает все ближайшие предприятия. Это довольно крупная централь для деревни.

   - Сколько вы получаете?

   - 250 марок.

 

   Механик начинает жаловаться. Его давно интересует Советский Союз, и он с удовольствием переселился бы туда. Он слышал, что России нужна квалифицированная рабочая сила. Не мог бы я помочь ему найти работу в Москве или на вновь строящихся централях? Он также слышал, что в Москве будут строить метрополитен. Несколько лет он работал в Берлине по этой специальности и мог бы быть полезен.

 

   У большого окна сидят и завтракают несколько рабочих. У каждого есть сумка, заполненная газетами, брошюрами и бутербродами.

 

   Молодой мужчина поднимает газету и радостно кричит:

   - Прекрасно, товарищи! Первый день принёс 8013 голосов! Коммунисты, однако, добились успеха!

   - А что пишет "Форвертс" о кампании? - спрашивает Алиса рабочего, читающего эту газету.

 

   Пожилой человек смотрит на неё поверх газеты, затем складывает газету и кладёт в сумку.

   - "Форвертс" ничего не пишет, - угрюмо отвечает он. - Видимо, мы согласны его построить.

   - Да, - поддерживает второй рабочий, глотая кусок сыра, - пленум партии об этом ничего не сказал, и министры-социалисты проголосовали за броненосец.

 

   - Приходите после работы на встречу! - приглашает Алиса. - Там мы обсудим этот вопрос.

 

   В маленьком ресторане на берегу искусственного озера устроена выставка парижских мод. Пояснения посетителям даёт Эльза, одетая по последней моде. Когда женщины заинтересовались модами, их пригласили остаться на вечере.

 

   Алиса здоровается и сдвигает брови.

   - Вам так нравится одеваться по моде?

   - Если муж зарабатывает достаточно, почему я должна одеваться как нищенка?

 

   Постепенно ресторан заполняется. Столики густо обклеены рабочей и сельской молодёжью. Пиво течёт рекой. Чёрно-белые клавиши механического фортепиано бегут под пальцами невидимого музыканта, оглушая присутствующих громовыми трелями. Возле инструмента стоит группа парней с ликующими блестящими глазами. Они по очереди расплачиваются 10-пфеннинговыми монетами, вставляют их в автоматический аппарат, и замолчавшее фортепьяно возобновляет прерванную музыку.

 

   Но вот Рудольф объявляет, что митинг начинается. Слово для приветствия он предоставляет мне. Публика умолкает. Не каждый день можно видеть так близко русских большевиков! Я вспоминаю своё первое выступление перед крестьянами. Тогда я выступал против пьянства. Я сидел в душной и очень грязной избёнке, тускло освещаемой горящей лампой. Можно было только догадываться, что избёнка переполнена. В табачном дыму плавал первый ряд лавок. Ко мне были обращены сверкающие в полумраке глаза, нерасчёсанные бороды и полуоткрытые рты с почерневшими от табака зубами. Девушки в светлых блузах сидели в обнимку с потными парнями и почти автоматически выплёвывали шелуху изжёванных семечек. Немецкие крестьяне в этом чистом и светлом ресторане, за пивными столиками, совершенно не были похожи на тех деревенских. Но они смотрели на меня такими же сверкающими глазами, словно ожидая чего-то необыкновенного.

 

   Что им сказать? Я же полностью связан конституционной законностью. Я приветствую их несколькими словами, и по пивным кружкам пробегает одобрительный шелест. Я рассказываю о построении социализма в СССР, и меня слушают внимательно. Но когда я замечаю, что рабочие и крестьяне России только потому победили дворян и буржуев, что они боролись против общего врага вместе, меня уличают в коммунистической агитации. В сельской части начинается шум. Меня прерывают, и тот старик, у которого мы были, начинает возражать:

   - Русский товарищ собирается агитировать нас за коммунизм. Мы это знаем! Но что применимо в Советском Союзе, то совершенно неприменимо у нас. Я должен и дом отдать в коммуну? Дом, который я с такими трудностями выкупаю? Возможно, в СССР дома дают крестьянам бесплатно, но здесь за них берут деньги! Я должен отдать и машины и скот? Нет, на это я не согласен.

 

   Это выступление имеет много откликов. Крестьяне жалуются, что рабочие их не понимают, что рабочие живут лучше и собираются навязать им свои идеи. Алиса трогает меня за руку.

   - Вы слышите? Вот какие наши крестьяне!

 

   Она берёт слово и рассказывает о военной опасности.

   - Никто не запрещает вам считать, что социализм может быть построен только в России. Каждый может иметь своё мнение. Но в любом случае, никто из нас не желает плохого Советскому Союзу. ( "Она права!" - кричали из зала .) Однако против Советского Союза готовится война, и может быть завтра вас пошлют с ружьями в руках против ваших советских братьев!

 

   Я смотрю сейчас на Алису снизу и сбоку. Её профиль словно резко очерчен рукой сильного художника. Сколько разных качеств у этой 22-летней девушки!

 

   Алиса переходит к броненосцу.

   - Сегодня, товарищи, второй день голосования. Вы знаете, сколько нам будет стоить этот броненосец. Но, между прочим, несколько партий совершенно сознательно замалчивают эту кампанию.

 

   Алиса возмущается поведением социал-демократических министров, проголосовавших за броненосец, и требует большей активности со стороны беспартийных. Её выступление многократно прерывают. Едва она заканчивает, как ресторан превращается в арену жесточайшей борьбы.

 

   - Я удивляюсь, - кричит один рабочий, - как социал-демократы терпят в своей среде таких предателей, как Мюллер! Уже давно пора выгнать его к чёрту и заклеймить как мошенника!

   - Ваш Тельман не лучше! - пытается заглушить его, орёт, задыхаясь от гнева, потный и красный секретарь местного комитета профсоюза. У него астма, и ему трудно орать. - Ваш Тельман прячет воров, а трудовые деньги рабочих кладут в карман жулики с коммунистическими партбилетами!

   - Я требую уважения к товарищу Тельману! - снова кричит первый, - никто не смеет говорить о Тельмане что-либо плохое! Доказано, что он не принимал участия в гамбургском деле!

   - Если не принимал, почему же ЦК вынес ему выговор?

   - Не ваше дело, господин служащий! Вы используете наши ошибки, чтобы скрыть преступления своих собственных руководителей!

 

   Профсоюзный секретарь быстро проталкивается к столу и что-то шепчет Рудольфу. Рудольф озадачен. Он пытается что-то возразить. Тогда секретарь так повышает голос, что ясно слышны слова:

   - Если вы сейчас же не прекратите встречу, мы исключим вас из профсоюза!

 

   Рудольф сильно взволнован. Он касается звонка.

   - Товарищи! - кричит он, - поскольку собрание отклонилось от повестки дня, я его закрываю!

 

   Он первый надевает шапку и идёт к двери. За ним следуют ещё несколько человек. Но его место тут же занимает Алиса. Её голос останавливает присутствующих. В разных углах слышатся свистки и возмущённые крики.

   - Фи! Позор! Пусть скажет, что он сам сделал для борьбы против броненосца! Позор! Позор!

   Снова свистят.

   - Спасай шкуру! Прекращай работу!

 

   Наконец Алиса успокаивает зал.

   - Товарищи! - говорит она громко, - совершенно очевидно, что у коммунистической ячейки плохой руководитель! Это, однако, не означает, что броненосец надо строить! Я вас правильно поняла?

 

   Она неожиданно улыбается. Её слушают. Она говорит ещё десять минут и призывает присутствующих подписаться против броненосца. Встреча закончилась пением "Интернационала".

 

   Я возвратился в город полный большой, светлой радости!

 

***

 

   Виталий с Ивагиным возвращались с совещания рабкоров во время обеденного перерыва, когда сотрудники толпились в коридорах. В центре всеобщего внимания была статья о попытке Черняева изнасиловать Верочку Великонскую. Номер стенгазеты появился ещё два дня назад, но, т.к. он был тут же снят руководством ячейки, возбуждение сохранялось. Хотя это выглядело удивительным, все сочувствовали Черняеву.

 

   - Какие появились у нас язвы! - негодующе говорил Бобров, окружённый жующими бутерброды сослуживцами.

   - Я вам говорил! - торжествовал Черняев. - Я вам говорил, товарищ Бобров, но вы не желали слушать!

 

   Зав. канцелярией товарищ Осипов, пугливо озираясь и механически потирая лысину, заметил:

   - Вы знаете, как сердцу беспокойно?

   - Что же оно так волнуется? - насмешливо откликается инженер Киселёв.

   - Товарища Зиновьева исключили, товарища Троцкого исключили!

   - Для вас это имеет значение?

   Осипов тоскливо посмотрел на жующих сослуживцев.

   - Они дойдут и до общей канцелярии…

 

   Все громко захохотали.

 

   - Самое возмутительное, что таким язвам потворствуют! Заграница! Не только там, но даже здесь он не годен! Пацан!

  

   - Дядя, позволь мне сообщить о неприятностях! - решил принять участие в беседе бледно-зелёный молодой человек.

   - Каких неприятностях? - рассердился Осипов. - Неужели и без тебя их у меня недостаточно? О чём речь?

   - Вчера Ивагин взял у меня 100 трамвайных и полсотни автобусных билетов. Он взял, а потом спросил: Вы всем, говорит, так просто раздаёте билеты, без денег, говорит, без ограничения и без квитанции, говорит?!

   - Что ты ответил?

   - Нет, говорю, я помню и, вообще, говорю, у меня есть такой список, и мы из зарплаты вычитаем.

   - А он?

   - Вот тут и неприятность! Покажи мне, говорит, этот список! Я, говорит, уже год работаю, но этот список никогда не видел!

   - Идиот! - оборвал его дядя, - сколько раз я говорил тебе, как это надо делать! Разве ты получал у меня билеты в баню без квитанции? А деньги платил? Нет? О, тупица!

 

   В эту минуту в дверях появились Ивагин и Виталий.

 

   - Жандармерия, - вполголоса сказал Черняев, но так, чтобы все услышали.

   - Г П У ! - добавил уже вполне внятно кассир, глотая кусок колбасы.

 

   - Мы сейчас зайдём к вам! - бросил в ответ кассиру Ивагин, проходя мимо.

 

   Кусок колбасы застрял в горле кассира, и он огорчённо посмотрел на окружающих. Стало ясно, что готовится новый заговор!

 

   Ивагин выполнил обещание. Не спрашивая разрешения, он зашёл к кассиру за решётку. Поднявшись с места и протирая очки, пожилой кассир почтительно выговорил:

   - Вы окончательно обнаглели! - он собирался добавить "уважаемый господин", но сказал - дорогой товарищ.

 

   Через пять минут Попов говорил на внеочередном заседании бюро ячейки:

   - Второй раз получается, что мы должны конфисковать стенгазету. Это, товарищи, скандал и так далее!

   - Вы правы, настоящий скандал! - согласился Ивагин.

   - У вас будет последнее слово, товарищ Ивагин! Причина этого именно в вас и так далее! С тех пор, как Зорин стал редактором, вы превратили газету в трибуну очернительства и так далее! Вот, например, эта статья об изнасиловании!

   - Это факт! - вновь закричал Ивагин.

   - Это клевета и так далее!

   - Это факт, который не отрицает сама гражданка Великонская!

   - Товарищ Черняев, пригласите сюда товарища Великонскую, - сказал Серебровский.

 

   Слегка побледневший Черняев поднялся с места. Ивагин махнул рукой.

   - Нет необходимости!

   - Почему так? - притворно удивился Попов.

   - Ясно!

   - Если ясно, то хорошо! - улыбнулся Серебровский.

   - Дело не только в Черняеве, - сердито заворчал Ивагин. - Дело крупнее. Общая канцелярия раздала бесплатно на несколько тысяч рублей автобусные, трамвайные и банные билеты. Касса на два-три месяца вперёд авансировала зарплату нескольким сотрудникам.

 

   Серебровский побледнел.

   - Но, товарищ Ивагин, вы же сами просили меня разрешить вам получить аванс!

   - Один раз, товарищ! А сколько раз вы сами брали?

 

   Он посмотрел на присутствующих. Сейчас, наверное, все будут его ругать. Но последовало наводящее скуку молчание. Винокуров отвернулся к окну. Серебровский не отрывал взгляда от стола, Черняев смотрел в пол. Тогда заговорила Зоя.

   - Товарищ Ивагин, верно, думает, что он никем не будет поддержан. Кажется, у него создалось впечатление, что он работает в бюрократическом гнезде, - она ласково улыбалась. - Рассчитываю ослабить это впечатление. Мы - коммунисты. Не будем скрывать наших ошибок, признаем их! Прежде всего - о деле Черняева. Черняев собирался изнасиловать девушку…

 

   Черняев и Попов одновременно подались вперёд, но Зоя их остановила.

   - Так ли это необычно? Черняев - чуждый элемент! Попов, как секретарь, должен это ясно видеть. Я говорю это в присутствии Черняева, и не спорьте, Попов!

 

   Поражённый секретарь тут же сел.

 

   - Теперь о билетах в баню, - продолжила Зоя. - У меня нет причин не верить члену партии Ивагину! Если он говорит, что там беспорядок, то там действительно беспорядок! Значит, надо образовать комиссию.

 

   Серебровский поднял голову.

   - А именно?

   - Именно, надо наказать виновных. Авансы. Пусть товарищ Серебровский займётся тоже и этим делом. Нужно приказать срочно вернуть в кассу взятые деньги. Прежде всего, пусть товарищ Серебровский сам покажет пример. Наконец, товарищи, я констатирую вселяющий радость факт: у нас родилась самокритика! Совсем напрасно была конфискована стенгазета! Не спорьте, товарищ Попов! Её срочно надо повесить на прежнее место!

   - Какие же у вас конкретные предложения? И так далее? - нервно спросил Попов.

   - Я уже их высказала.

 

   Зоя села, торжествующе сверкая глазами. Черняев собирался попросить слова, но Попов сердито отказал.

   - По личному вопросу мы не дадим!

 

   Черняев, ничего не понимая, кусал ногти и сидел полуживой. Совершенно неожиданно Серебровский и Винокуров присоединились к предложениям Шиповой.

 

   Вечером, прощаясь с другом, Виталий заметил:

   - Кажется, Ивагин, мы имеем ещё одного единомышленника!

   - Кто он?

   - Зоя Ивановна Шипова! Она, кажется, поддержала твои предложения!

 

   Ивагин ничего не сказал, докурил папиросу, бросил окурок и, протянув Виталию руку для прощального рукопожатия, спустился по лестнице.

 

 

     П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

      1. Трептов - название одного из окраинных промышленных районов Берлина и парка.

     2. Гамбургское дело: В 1928г. несколько функционеров гамбургской организации коммунистов растратили партвзносы на свои нужды. В укрывательстве этого преступления заподозрили Тельмана, и КПГ объявила ему выговор. Коминтерн, изучив дело, вскрыл полную невиновность Тельмана и выговор аннулировал…(Из примечания автора).

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)