СЕКРЕТНОЕ ДЕЛО

 

 

 

   … августа 1928г.

 

   Немцы удивительный народ. На улицах они не блистают украшениями и похожи друг на друга. Толпа сера и однотонна. Прямо противоположна варшавской. Но, попав в театр, можно ослепнуть. Цепочки для шеи, браслеты, кольца, цепочки для часов, лысины - всё сверкает, всё отражает, подобно берлинскому асфальту, огни люстр, фонарей и настенных ламп.

 

   Я даже не знаю, что больше удивило в этом шикарном театре: сам ли театр или то, что я здесь неожиданно услышал? И то и другое стоит записать. Это пригодится в качестве материала.

 

   Жирные дамы с нахально выпирающими из корсажей грудями волочат за собой в первые ряды нелепые хвосты. Эти хвосты приделаны к весьма коротким юбкам. А из-за юбок виднеются такие жирные, такие толстые коленки! Прицепившись к оголённым рукам таких дам, маленькими шажками бегут за ними тощие, как шесты, мужья в длинных фраках и с моноклями. Подвёрнутые брюки мужей стараются догнать женские юбки и так высоко задраны, что публика может наслаждаться представлением тонких, как спички, мужских ног. Напротив, низкорослые мужчины с такими солидными животами, как груди некоторых дам, торжественно вышагивают с костистыми жёнами, обладающими огромными фигурами. Сверкая золотыми зубами, пары приветствовали друг друга. Сидя в креслах, они через перламутровые подзорные трубы пристально рассматривают одежды присутствующих. Слишком рано облысевшие юноши с видом знатоков оценивают мягкие округлости плеч, рук и ног милых девиц. Только что перед входом они в том же духе обсуждали линии тела девиц-проституток, стоящих возле входа в театр, где вывешены фотографии совершенно обнажённых театральных "звёзд".

 

   Скрипки несогласованно верещали, пытаясь подстроиться к неуклюжим виолончелям. Сверкающие огоньки оркестра, ещё не готового к исполнению музыки, возбуждали публику.

 

   Наверное, я сильно раздражал этим вечером полицейского офицера, который сидел в соседней ложе. Его спутница была из тех прелестниц, что привлекали внимание "золотой молодёжи". Его самого я видел уже в третий раз. Когда Алиса, улыбаясь, слишком сладко прижималась ко мне, он нервно вздрагивал, покусывал губы, отворачивался. Его дама, напротив, была хладнокровна, словно замороженное мясо.

 

   Вслед за жалобного тона траурным тамтамом по знаку дирижёра поднялись вверх воинственные смычки. Из оркестра вылетела весёлая опереточная мелодия. Сцена вспыхнула в малиновых огнях, и перед нами развернулся фантастический спектакль. Сверкая серебряными юбочками, словно только что изготовленными монетами, несколько десятков совершенно одинаковых полураздетых девиц начали общий танец. Они извивались подобно среброчешуистой змее; они составляли золотые звёзды, и тогда свет из малинового становился апельсиновым; они надвигались на публику как огромный дракон; как красные рыбки они растекались по залу. Рефлекторы заливали их всеми цветами радуги. Их оголённые животы были раскрашены наподобие розы, спины, открытые до талии, зеленели в лучах рефлекторов как только что распустившийся куст. Некая красавица в непотребно коротком диком кринолине и жемчужном ожерелье, доходящем до колен, вышла петь бессмысленные песни. Заканчивая каждую песню, она очень высоко задирала голую ногу. Кринолин облегчал её задачу. Сделав полный оборот, она принимала первоначальное положение и начинала следующую песню. Развёртывалось едва склеенное, почти бессмысленное театральное действие.

 

   Офицер долго не смотрел на сцену. В отблесках рефлекторов он пытался наблюдать за Алисой. Любопытство возбуждало меня, и я, пользуясь темнотой, тайком несколько раз поцеловал Алису в затылок. После этого офицер отвернулся и до конца акта выглядел грустным и тихим, будто его рот был полон гипса.

 

   Появилась примадонна в охотничьих брюках и маленьких сапожках, с невообразимым синим плащом на плечах. Немного потанцевав, она скрылась, оркестр замолк, затем примадонна появилась в вечернем платье, в цветных шёлковых брюках. После этого автоматически сменилась декорация, и появился волшебный лес, в котором каждое дерево представлялось рожей со светящимися фосфорическими глазами. В кустах вспыхнули красные дымящиеся огни, пугая нашу несчастную актрису, которая уже меняла 35-й костюм на красные атласные трусики, лифчик и русскую серебряную шапку, похожую на гребешок. В этом одеянии она должна была представлять советскую селянку. Навстречу, танцуя чарльстон, выплыл юноша в красных широченных брюках, без рубашки, но в чём-то похожем на красноармейский шлем. Они взялись за руки, станцевали фокстрот и вприпрыжку убежали за кулисы вдоль надписи: "В Россию".

 

   В антракте офицер покинул свою апатичную даму и вышел в коридор. Здесь он столкнулся с Алисой. Она стояла перед зеркалом, держа в зубах шпильку для волос, и быстрыми движениями пальцев приводила в порядок волосы. На ней было простое белое летнее платье. Я в этот момент находился в двух шагах от неё, возле буфетной стойки, где парень в белом колпаке бегал перед желающей выпить публикой, стараясь удовлетворить всех одновременно. Офицер остановился в некотором отдалении, охватывая восхищённым взглядом изящные ноги Алисы, затем подошёл к ней, не замечая меня.

   - Добрый вечер, фрейлейн!

   Алиса удивлённо обернулась.

   - Вы, Рейнхольд?

   - К сожалению, я.

   Алиса сдвинула брови.

   - Идите к своей даме! Она рассердится.

   Офицер беззаботно махнул.

   - Это меня не беспокоит. Как вы поживаете, Алиса?

   Алиса бросила взгляд в мою сторону.

   - Очень сожалею, Рейнхольд! Сейчас я не могу найти для вас даже немного времени! Прошу прощения!

 

   Она слегка кивнула, отошла от зеркала и тронула меня за рукав.

 

   Я не спросил Алису ни о чём. Оставшиеся до окончания антракта несколько минут мы просидели на холодном каменном подоконнике среди широких складок бархатных штор. Окно было открыто, а внизу горели огни Фридрихштрассе. Напротив высилось здание Фридрихс-банхоф, и где-то совсем близко грохотали поезда.

 

   Во втором отделении показали стеклянный дворец. Он должен был представлять то ли ледяной дом, то ли мусульманский земной рай. Всё кругом сверкало в разноцветных огнях. Сотни женщин в одеждах всех эпох и народов заполнили сцену, опускаясь с потолка по цветочным гирляндам или поднимаясь из-под пола по стеклянным гусеницам. Они образовывали сложные пирамиды голых тел.

 

   В середине акта в соседней ложе произошло некое движение, туда вошло несколько человек. Офицер несколько раз вежливо повторил: "Прошу". В ответ я услышал льстивый старческий смешок. Алиса невольно покосилась на ложу. Там всё умолкло.

 

   В четырёх частях сценической площадки - в двух внизу и в двух наверху - женщины стояли только в маленьких голубых трусиках, освещаемые слепящими рефлекторами. Примадонна, появившаяся в воздухе и опустившаяся на помост, постепенно тоже сняла все одежды кроме серебряного пояска на местах, которые не заголяются даже в Адмиралс-паласте. Мне это не понравилось. Я глянул на Алису. Она сидела спокойно, пряча в уголках губ едва заметную улыбку.

 

   Впечатление усилила огромная свинья, которая выбежала на задних ногах, станцевала под дикие звуки советский танец "Яблочко" и непотребным образом выпустила в партер струю дурнопахнущего порошка. Таким образом, вероятно, представили советы!

 

   Я уже поднялся, но послышавшийся из соседней ложи голос заставил меня вновь сесть.

 

   - Хорошие парни эти немцы, чёрт их побери! - сказал кто-то по-русски. - Сначала они высмеяли русскую свинью, а теперь высмеивают советы! Честно говоря, против последнего я не возражаю!

 

   Кто-то вновь старчески хихикнул в ответ. Я подсел поближе к барьеру и стал смотреть в полумрак ложи. По-русски разговаривали двое: низкий сухой старичок и высокий мужчина, обращённый ко мне спиной.

 

   - У меня же дочь в Москве! - заметил старик, - в советской конторе. Сестра устроила. Там собралась весёлая компания! Впрочем, вы это хорошо знаете! - вновь засмеялся он.

 

   Высокий что-то забормотал под нос и, наклонившись к офицеру, заговорил по-немецки.

   - Давайте переговорим о совместной работе, господин Готцке. Надо, чтоб никто нам здесь не мешал!

 

   Затем он понизил голос до шёпота, и я ничего не разобрал. Офицер слушал, слегка наклонив голову, иногда одобрительно поддакивал. Через пару минут снова заговорили по-русски. Меня захватило напряжённое любопытство.

 

   - Берг получил известие из Москвы, - сказал высокий, - из этого учреждения. Зимой у нас будут гости. Надо обязательно переговорить о единой программе.

 

   Я вздрогнул и повернулся к Алисе. Она, плохо понимая русский, очевидно не обращала внимания на разговор. Старик возразил:

   - Я не уверен, дорогой, что это возможно. Жалкие кусочки, обрывки! Можно ли из них сшить платок?

   - Социал-демократы - народ симпатичный, - задумчиво отметил высокий, - и склонный к соглашению. Разве мы до сих пор не убедились в этом?

 

   Оркестр заглушил последние слова. Нарушая структуру театральной постановки, из-за кулис выплыли четыре актрисы. Они тоже были раздеты, как и прочие, но их отличали броненосцы, украшающие головки с коротко остриженными волосами. На броненосцах трепетали 3-цветные монархические флаги. Соседи прервали разговоры и взяли лорнеты.

 

   Публика сразу воодушевилась. Оркестр несколько раз исполнил фанфару, но шум не прекращался. Слышались отдельные выкрики. Офицер в ложе поднялся и громко потребовал исполнить "Германия превыше всего". Оркестр сыграл этот монархический гимн, и весь зал стоя поддержал его. Это выглядело несколько комично. Я не мог сдержать улыбки, рассматривая торжественные лица, ликующе поющие гимн в этом театре оперетт и ревю.

 

   Теперь я ужасно огорчён. Я не услышал от Алисы ни единого слова об этом офицере. Сразу, как только мы вышли на улицу, и Алиса заметила моё беспокойство, её тон сделался холодным.

   - Я надеюсь, вы не будете слишком любопытным, - сказала она. - Он человек, с которым я не хотела бы иметь ничего общего!

 

   Я нерешительно взглянул на неё. В случившемся меня интересовало ещё кое-что.

   - Но вы его знали! - осторожно заметил я.

   - Когда-то знала!

 

   Я возвратился в плохом настроении. Всё же попытаюсь закончить главу, начатую перед походом в театр.

 

***

 

   - Кто здесь? - спрашивает Виталий.

 

   У двери стоит человек в кожаной куртке и шапке из необработанного меха. Светящееся краснощёкое лицо говорит о сытой жизни, а бегающие глаза выдают беспокойство. Человек пытается изобразить улыбку, но ничего подобного не появляется. В лице присутствует какая-то странность. Если верить первому впечатлению, он должен быть весёлым простодушным человеком. Но на самом деле человек не способен даже улыбнуться! Сняв перчатки, он протягивает руку.

 

   - Извините, товарищ Зорин, у меня к вам необыкновенно важное дело.

 

   Виталий против воли жмёт руку.

   - Тоже прошу прощения, товарищ Винокуров! Надо немного подождать в коридоре. Жена отдыхала и в комнате беспорядок.

   - О, не важно! Не создавайте себе забот!

 

   Виталий обдумывал, с какой целью он пришёл. Странно, что ему не хватило служебного времени для разговоров. Винокуров предложил папиросу.

   - Вы курите?

   - Нет, благодарю.

   - С вашего разрешения я закурю.

 

   Винокуров с наслаждением заглатывает дым, а Виталию кажется, что напряжение мускулов на его лице усиливается.

   - Вас можно поздравить.

   - С чем?

   - С предполагаемой поездкой за границу.

 

   Виталий пожал плечами.

   - Я пока не знаю результатов. Не жду их скоро. Не ранее весны.

   - Ну, конечно! Но вы, вероятно, уже знаете, что благодаря хлопотам товарища Серебровского, вопрос уже прошёл две инстанции?

   - Нет, этого я не знал.

   - Честно говоря, я вам завидую, товарищ Зорин! Вы счастливый человек! Такой молодой начинающий работник и уже заграница! Большой успех!

 

   Виталий не отвечает. Скрытый гнев начинает жечь ему грудь. Винокуров принёс какую-то неприятность. Это ясно, потому что он сам сразу не говорит о ней. О, Виталий это знает! Тянут, тянут и скрытно, с внутренним торжеством наблюдают, как виновник мучается, пытаясь догадаться, что же в конце концов будет? Отец, которого Виталий всем сердцем ненавидел, но от которого унаследовал изнеженные руки, нервозность и все прочие его отрицательные стороны, наказывая Виталия, поступал таким же образом. Не телесное наказание - это пустяк, оно последует в конце, - а вот подобное моральное издевательство, истязание, пытка, медленная казнь!..

 

   - Вы можете войти! - высунула голову из двери Ольга.

 

   Виталий пропустил вперёд гостя. Ольга уже восстановила нормальный вид комнаты: корыто скрылось за ширмой, пол был вытерт и выметен, кровати прибраны, стол накрыт белой скатертью. Ольга переоделась, немного подвела брови чёрным карандашом, припудрила опухшие от слёз глаза.

 

   - Познакомьтесь: моя жена.

   - Очень приятно! - Винокуров склоняется и целует Ольге руку.

   - Коммунистам не подобает целовать руки, - усмехается Ольга, пристально глядя в лицо гостя. - Вы же коммунист?

   - Совершенно верно, Ольга Алексеевна! Но разве революция что-нибудь потеряет от этого?

 

   Винокуров бархатным взглядом охватывает Ольгу и прячет заключение в глубине своей души. Затем бросает взгляд на бедное убранство комнаты.

   - Давно не ремонтировали комнату?

   - С нашего прибытия в Москву, - говорит Виталий, направляясь к письменному столу.

   - Почему же, Виталий Николаевич, вы не попросили об этом товарища Серебровского? Он бы это сразу устроил.

 

   Ольга заинтересовывается.

   - Правда? Виталий, почему ты не воспользуешься этим?

   - Садитесь, товарищ Винокуров. Что вы стоите? - Ольга пододвигает стул, не сводя с него взгляда.

   - Благодарю! Я зашёл на одну минуту! Секретное дело!

   - Ах, извините! В таком случае, пока вы обсуждаете дело, я приготовлю чай.

 

   Виталий и Винокуров остаются одни. Винокуров закуривает папиросу.

   - Вы разрешите?

   - Пожалуйста!

   - А ваша дочурка разрешает?

 

   Инна, до того смотревшая на гостя широко раскрытыми глазками, сразу заулыбалась и говорит с придыханием, словно только и ждала этого вопроса:

   - Я тоже разрешаю. Только не бросайте окурки на пол. Папа этого не любит.

   - Правильно! - воскликнул Винокуров. - Подойди ко мне и скажи, как тебя зовут?

 

   Но Инна бросается к Виталию и прижимается к его руке.

 

   - Я вас слушаю, товарищ Винокуров! - недружелюбно говорит Виталий.

   - Разрешите снять куртку?

   - Да, повесьте её у двери.

   - Так вот, товарищ Зорин. Вы, верно, замечаете, как внимательно руководство и партийная организация в последнее время относятся к вашей работе. Вам предоставляется возможность выезда за границу. Вам всячески помогают получать зарубежную литературу. Вы, конечно, понимаете также, что без моей поддержки ваших предложений по метрополитену не было бы никаких денег. Кроме того, я бы сам получил выезд за границу. Но, так как я часто езжу за границу по другим делам, то я решил уступить эту поездку вам.

 

   Виталий сузил глаза.

   - Ну…

   - Вы, конечно, не можете не видеть, что парторганизация доверяет вам, несмотря на вашу беспартийность. Вам поручено редактирование стенгазеты.

   - Итак?

   - А теперь разрешите спросить вас, как вы понимаете свои обязанности? Полагаете ли вы необходимым согласовывать свою деятельность с руководством парторганизации, или считаете возможным совершенно избегать этого?

   - А именно?

   - Разве моя мысль не ясна? Вы публикуете в газете безответственную статейку под псевдонимом о предоставлении участка земли в пользование некоему частнику и об отказе рабочему. Понимаете ли вы, какого эффекта достигаете этой статейкой?

   - Я полагаю, что недостаток будет устранён.

   - А я полагаю, что товарищ Зорин не должен вмешиваться в дела администрации! В крайнем случае следовало бы прежде обсудить вопрос с партийной организацией. Но я вас не упрекаю. Избегать ошибок трудно. Но посмотрите, что получилось? Скандал! Узнало всё учреждение! Серебровский, ответственный руководитель треста, скомпрометирован наиболее беспощадно! Какое он может теперь иметь доверие?

   - Но если это правда?

   - Товарищ Зорин! Сначала надо проверить, кроме того, не каждый факт можно обсуждать в газете! Можно ведь сделать по-другому. Надо было бы обсудить дело вместе! Теперь, конечно, что ещё мы можем сделать, как не поддержать Серебровского? Нужно восстановить его авторитет. Из двух зол выбирают меньшее. Судите сам, в какое трудное положение вы поставили администрацию, ячейку и самого себя.

 

   Виталий ритмично стучит пальцами по письменному столу и тоскливо смотрит в окно. Голубоватый снег ложится на карниз, повисая в виде причудливой шапки. Виталий раздумывает. Неужели борьба с организацией бюрократов невозможна? Неужели невозможно избежать отступления? Он сильно тряхнул волосами.

   - Я думаю, товарищ Винокуров, что вопрос абсолютно ясен! Мой долг - продолжать ту же самую политику!

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)