ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР

 

 

 

   … июня 1928г.

 

   Я вынужден вновь прервать работу. Товарищи борцы Красного фронта пригласили меня прочесть доклад об СССР. Я не осмеливаюсь отказать, и в рамках закона как можно детальнее расскажу им о строительстве социализма в СССР. Это, вероятно, полезнее, чем сочинять роман.

 

   Помещение, в котором предстоит читать доклад, это - известная пивная. Хозяин, словоохотливый старик, гордится тем, что у него гостил когда-то сам Ленин. Эта пивная всегда была известна своими революционными посетителями и по наследству перешла от старой бойцовой социал-демократии не к предателям социал-фашистам, а к спартаковцам, коммунистам, борцам Красного фронта. В передней комнате всё было как и в других пивных. Стоит старое расстроенное пианино, квартет "джазбенд" оглушает посетителей жестокой какофонией, тощий певец с впалыми зелёными щеками старается ежевечерне перекрывать шум медных тарелок и барабанов экзотическими мотивами. За столиками обычно сидят 5-6 человек, вполне достойных и верных 3-цветному флагу. Они терпеливо сносят музыку и выпивают по нескольку кружек пенящегося пива. Иногда заходит целая рабочая семья, и тогда отец заказывает для детей чёрный мункен - такое сладкое пиво. Хозяин ласково смотрит из-за своего длинного стола и охотно участвует в разговорах посетителей. Говорят о дороговизне жизни, безработице, бессердечности предпринимателей, но - ничего противозаконного.

 

   Борцы Красного фронта собираются на 2-м этаже. Стоит туда подняться, как всё меняется. Я был поражён. В один момент я как бы перелетел 1000-километровые пространства и оказался дома, в красном уголке одной из московских фабрик. Сейчас у меня нет времени осмотреть комнату. Она уже переполнена. Мы с Эрихом немного опоздали.

 

   Начав с очень осторожного замечания, что это будет только информация о состоянии народного хозяйства СССР, я скольжу взглядом по стенам. Прямо напротив меня висит красное полотнище, и яркие буквы бьют по глазам: "Война империалистической войне!" Под этим вся стена занята примерами международной переписки. Что-то подобное устраивал и я сам, когда служил в красноармейском отряде. Отряд переписывался на эсперанто с заграничными рабочими. Но я вешал на стены плакаты на немецком языке с требованием освободить Макса Гёльца и помочь детям политических заключённых. Здесь же плакаты говорят, напротив, на чистом русском языке о выборах в советы, о государственном займе на индустриализацию и т.д. Центр этого уголка - самый интернациональный. Здесь помещены письма и фотографии советских красноармейцев. Открываю глаза пошире, стараясь понять, не на эсперанто ли написан крупными буквами документ, вывешенный в самом центре? Рассказываю о бескрайних пустынных полях, столь не похожих на старательно ухоженные участочки немецкой пашни, о бедных деревнях, о покрытых соломой, задымлённых домишках, о миллионах мелких хозяев, составляющих огромное большинство населения социалистической страны. Рассказываю о скрывающихся по тёмным углам классовых врагах советского пролетариата, об убитых сельских корреспондентах, о саботаже и умышленном вредительстве интеллигенции, о спекуляции частных коммерсантов, о вспышках антисемитизма, о бескультурье, об отсутствии самых элементарных технических средств. Аудитория слушает с открытыми ртами. Отто сидит на первой скамье, широко открыв глаза от удивления. С каждой минутой он приходит во всё большее замешательство. Эрих тускнеет. Его крупная фигура в президиуме выражает явное несогласие. Рудольф Риц, секретарь одной из пригородных ячеек, последний на второй скамье, сполз на самый край и, опираясь головой о ладонь, не сводит с меня взгляда. Алиса в 5-м ряду остановила на мне взгляд понимающих умных глаз. Начав рассказывать о бюрократизме, я на минуту примолк, не зная, подобает ли говорить всё? Эрих подаёт мне кружку пива. Немного отпиваю.

 

   Внезапно комнату охватывает буря возмущения. Эрих тщетно звонит. Отто кричит, что не верит ни одному моему слову, что всё, сказанное мной, является набором лжи и клеветы на Советский Союз, что ничего подобного он никогда не видел в прессе, что я являюсь ни кем иным, как меньшевиком или, по крайней мере, троцкистом. Девушка-комсомолка требует немедленно связаться с ЦК советской компартии по поводу моего антисоветского выступления. Кто-то сомневается в моих документах и предлагает сейчас же проверить мой советский паспорт.

 

   Сижу молча, спокойно рассматривая взволнованную аудиторию. Я удовлетворён эффектом. Рудольф Риц тоже доволен.

 

   - Геноссе прав, - говорит он. - Я рад, что вижу советского гражданина, не боящегося правды. Но ему следует сделать выводы. Сомневаюсь, что все трудности, которые встречает советский пролетариат, являются следствием только объективных причин.

 

   Снова поднимается сильный шум, но его тут же гасит энергичный звонок в руке Эриха. К столу подходит Алиса. Она разволновалась, и в её голосе слышится сдержанное возмущение.

 

   - Товарищи! Риц не прав! Это означает ничего не понимать там, где коммунисту всё должно быть ясно, или ко всему подходить тенденциозно. Товарищ доклад не закончил. Он рассказал обо всём, что подтачивает организм советской страны. Он вскрыл язвы, разъедающие её тело. Означает ли это, что организм безнадёжно болен? Означает ли это, что в СССР есть только плохие врачи, не способные лечить раны, оставшиеся после войны? Означает ли это, что организм разрушается и не победит в борьбе? Разве мы не получаем писем из СССР? Советские товарищи как раз потому сильны, что они не боятся вскрывать свои тёмные стороны. Не боятся, ибо им нужно видеть своих врагов, чтоб успешно с ними бороться. Разве не в этой комнате мы читали в последнюю встречу письмо красноармейца о контрреволюционерах из Шахт? Пусть товарищ продолжит, а мы не будем ему мешать!

 

   С большим удовольствием смотрю на Алису. Где она приобрела такую способность ясно мыслить, благодаря которой сразу ухватывает существо проблемы? Ведь её товарищи заблудились в трёх соснах! Действительно, интересная девушка!

 

   - Спрашивайте, товарищи, а я буду отвечать, - предложил я. - В Советском Союзе это называют вечером вопросов и ответов. Так будет лучше!

 

   Аудитория окончательно успокоилась.

 

   - А что предпринимает партия для ликвидации такой раздробленности в деревне?

   - Что предпринимается для создания собственной промышленности?

   - Как борются Советы с безработицей?

   - Учится ли рабочая молодёжь в высших учебных заведениях?

   - Строят ли жильё для рабочих взамен непригодного?

   - Верят ли советские рабочие в бога?

   - Действительно ли переходят на 7-часовой рабочий день?

 

   Я отвечаю. Подробные сведения с колонками цифр, которые я извлекаю из записной книжки, вызывают общее одобрение. Выражение лиц меняется. Складки на лбу Эриха исчезают. Отто улыбается.

 

   - Товарищ ничего не сказал о Красной Армии. Это очень интересно!

   - Просим!

 

   Рассказываю им о Красной Армии, её жизни, взаимоотношениях между красноармейцами и командирами, о товарищеском контакте Красной Армии с фабриками и заводами.

 

   - Товарищ! - кричит Отто, - а может ли рабочий стать командиром Красной Армии?

   - А принимают ли иностранцев в Красную Армию?

   - Сколько с меня возьмут за учёбу в советском военном училище?

   - А казаки, которые вчера пели в русском хоре в концертном зале на Фридрихштрассе, тоже красноармейцы?..

   - А если нет, то почему же советское правительство разрешает им петь в русской военной форме?

 

   Следует взрыв хохота. Спрашивавший, официант с кружкой пива в руке, пришёл в сильное замешательство. Он краснеет.

 

   Под музыку никелированной тубы, труб и свистков собравшиеся поют "Молодую гвардию". Беру Алису под руку. Так мы проходим мимо флегматичного полицейского и группки любопытных, стоящих на тротуаре и, задрав головы, смотрящих на светящиеся окна верхнего помещения. Эрих догоняет нас на углу, но, не доходя примерно 10 шагов, вдруг исчезает в какой-то маленькой улочке.

 

   У вокзала "Зоопарк" мы собираемся разойтись. Оранжевыми и синими огнями на площади пылает грандиозное гранитное сооружение "Уфа-палацо". На крыше пробегает световое название фильма. Два других киномонстра, не желая уступать конкуренту, также утопают в сверкающих золотых и синих огнях.

   Алиса вздыхает, не выпуская мою руку.

   - Жаль, что вы уже уходите!

 

   Удивлённо поднимаю глаза.

 

   - Давайте немного погуляем!

 

   Мы медленно идём вдоль Курфюрстендамм. Здесь движение поспокойнее. Ровная сверкающая мостовая кажется морем, на котором покачиваются сотни океанских пароходов. В волнах белого света вспыхивают и тут же гаснут красные сигнальные огни автомобилей. На фасадах, рисуя каллиграфические надписи, в виде непрерывной ленты из стеклянных трубочек течёт сверкающее электричество. За прозрачными стенами магазинов цветут тюльпаны, розы и астры, образуя восхитительные картины, освещённые разноцветными лампами. В наружных цветниках перед сверкающими ресторанами люди за столиками пьют вино и шумно беседуют. Подъезды кинотеатров и варьете заключены в тройные световые рамки. Четыре ряда зелёных деревьев вдоль улицы ярко освещены. Алиса бросила на меня вопросительный взгляд.

 

   - Скажите, верно ли я поняла, что вы рассказали о разных отрицательных сторонах, чтобы оживить обсуждение?

   - Да, Алиса, я провоцировал. Это плохо?

   - О, нет, совсем нет! Я сразу поняла, каким будет конец! А вы обратили внимание на слова Рудольфа? Странные слова, не правда ли?

   - Рудольф? А, тот!.. Да, надо подумать! Но, Алиса…

 

   Я останавливаюсь, не решаясь продолжить. Алиса смотрит выжидающе.

 

   - Что вы хотели сказать?

   - Скажите, как объяснить, что вы меня сразу поняли?

   - Ах, вот что! - смеётся девушка. - Видите ли, в прошлом году я училась в школе молодых коммунистических активистов. Там учили, что надо овладевать не только материалом, но и аудиторией. Для этого есть разные способы. Теперь я всегда изучаю, какие приёмы использует оратор.

   - Вы намереваетесь стать партийным функционером?

   - Почему бы и нет? Вы не одобряете?

   - Речь не об этом… Вы не могли бы ответить… Кто вы, Алиса?

 

   Алиса опускает глаза. Несколько минут мы идём молча. Я не прерываю паузу. В этот момент мы, вероятно, похожи или на очень сентиментальную пару, из-за любви утратившую способность к речи, или на супругов, ужасно надоевших друг другу. Прохожие хлыщи нагло заглядывают ей в глаза, а проститутки дерзко улыбаются.

 

   - Я - рабочая фабрики "Осрам". Разве вы этого не знаете?

 

   Я не успеваю ответить. Моё внимание привлекает приближающийся к нам молодой офицер в серой форме. С ним молодая изящная женщина. Он подносит руку к головному убору и, бросив непочтительный взгляд в мою сторону, вежливо произносит:

   - Добрый вечер, фрейлейн Алиса!

 

   Я вздрагиваю и долго молчу прежде, чем обретаю смелость заговорить. Мой голос черствеет, а в словах сквозит холод осторожности:

   - Вы - не рабочая, Алиса!

 

   Почти в страхе Алиса делает шаг в сторону. Несколько секунд я борюсь с овладевшими мною сомнениями. Смотрю на поблекшее лицо девушки и в её погрустневшие глаза. Нет, в них больше растущей грусти, чем страха! Тоска подобно волне всколыхнулась в её душе, а моё неожиданное прикосновение к её ране обострило уже немного смягчённую боль. О, это чувство мне знакомо!

 

   - Вы ничего не хотите мне сказать? - мягко трогаю её за рукав.

   Она медленно покачивает головой.

   - Я хочу узнать, Алиса, по крайней мере одно… Вы меня понимаете?

   Она поднимает раскрасневшееся лицо.

   - Что вы хотите знать?

   - Я хочу знать, коммунистка ли вы?.. То есть, искренне ли вы пришли к ним?.. - Я смешался, не находя слов. - То есть, можно ли вам верить, Алиса? Действительно ли вы с нами?

   Теперь она смотрит прямо в глаза.

   - Да!

 

   Как приятно свободно вздохнуть! В моей груди тает тяжёлый ком. Но Алиса не сразу приходит в себя.

 

   Постепенно мы пришли к Тиргартенштрассе. Эта роскошная улица несмотря на поздний час переполнена нескончаемым потоком автомашин и сверкает как и Курфюрстендамм. Я остановился возле рекламного столбика и делаю вид, что читаю афишу.

 

   - Почему бы, Алиса, нам не пойти вместе в театр?.. Скажите же по крайней мере хоть одно слово! Что представляет из себя, например, "Адмиралс-паласт"?

   - Это самый шикарный ревю-театр в Берлине.

   - Что в нём показывают?

   - Шикарные туалеты и полное их отсутствие.

   - Вот как! Вы уже там были?

   - Нет! Это буржуазная забава!

   - Вы ходите только в театр Пискатора?

   - Вам очень хочется посмотреть ревю?

   - Почему бы нет? Ведь мы в Москве ходим в "Мюзик-холл"!

 

   Алиса не выдерживает и улыбается.

   - Если вы так настаиваете, давайте сходим.

   - Я не настаиваю. Просто мне хотелось бы увидеть здесь что-нибудь необычное, чего не найдёшь у нас.

   - Этого вы не найдёте, уж точно!

 

   Алиса немного повеселела. Мы заходим в Тиргартен и идём по боковой неосвещённой аллее. По сравнению с улицей здесь тихо, словно в герметически закрытом ящике. Асфальтированные дорожки для велосипедов и автомобилей остаются в стороне. Мы идём по мягкому песку, бесшумно ступая и разговаривая почти шёпотом. Я крепко прижал к себе руку девушки.

 

   - Смотрите, Алиса, какие изумительные звёзды!

 

   Звёзды действительно прекрасны: как синий контур на бледном берлинском небе, они смотрят вниз сквозь обильную листву древесных крон.

 

   - Звёзды везде похожие: на моей далёкой родине, в стране Советов, и здесь, в капиталистической Германии!

   - Марксизм мешает вам стать поэтом, - полушутя замечает Алиса, преодолевая остатки плохого настроения. - Впрочем, мне тоже нравится всё красивое, будь то звёзды, городские огни, картины, скульптуры или живое тело. Такой грех вам легче простят. Вы - беспартийный!

   - Вот глупость! - возражаю я, и добавляю спокойнее: - Я помню ночь, чудесную ночь, которую я провёл в лагере. Серебряные звёзды, подобно здешним, смотрели на меня сквозь вершины деревьев. В воздухе пахло соснами, белые палатки освещал лунный свет, а наш оркестр играл вальс из "Фауста". Вам он знаком?

 

   Итак, я сидел на срубленном дереве вдалеке от людей и мечтал. И мне показалось, что я перелетаю в страну Гёте, в страну доктора Фауста и Маргариты. Я видел старинный город Дрезден, остроконечные черепичные крыши, ярмарочную толпу, народный праздник. И вот…

   Я посмотрел на девушку и громко засмеялся.

   - Нет, сегодня я не в себе! Не слушайте, Алиса, эти глупости!

 

   … июня 1928г.

 

   Пришла в голову мысль, что я мог бы писать прямо на немецком языке и печатать роман здесь. Недавно я видел "Цемент" Гладкова в "Роте Фане". Немцы очень интересуются сочинениями о советской жизни. Полагаю, так было бы лучше. Возможно, критика была бы не столь сурова, а для начинающего сочинителя это важно.

 

***

 

   Серебровский сидел на том же месте, где вчера он тонул в кресле во время заседания бюро ячейки. Глаза были полузакрыты, и он, как и вчера, казался очень усталым. Сквозь открытое окно задувал холодный ветер и слышался уличный шум.

 

   - Итак, дорогой товарищ, - сказал он рабочему, - это моё последнее слово! Поэтому напрасно не хлопочите! Землю мы дать не можем. Не хватает!..

   - Следовательно, приказываете оставаться в полуподвале? Посмотрите, как мы живём! Пока вы решаете вопрос о клочке земли для нашего дома, можно было бы построить уже 10 домов! Так не годится!

   - Не знаю, годится или нет! Но у меня нет! Нет! Это так просто!

 

   Серебровский с огромной тоской посмотрел на Виталия, и вдруг в его глазах блеснул беспокойный огонёк. Виталий смотрел ему прямо в лицо.

 

   - Что вы хотите, товарищ Зорин? Я вам нужен? - нехорошо улыбнувшись, он повернулся к Виталию.

   - Да, вы, - медленно начал Виталий, - по вопросу о … Доброхотове.

 

   Лицо Серебровского сразу изменилось.

   - Не будем препираться, товарищ! - он быстро повернулся к рабочему. - Если вы настаиваете, я дам распоряжение нашему плановому отделу.

   Мелкими буквами он написал на уголке бумаги: "Товарищ Попов, по возможности удовлетворите!"

 

   Сунув бумагу рабочему, он поспешно крикнул в дверь:

   - Зоя Ивановна, машину! - и Виталию: - Слушаю. Садитесь!

   - Прежде всего об этом товарище, - начал Виталий. - Откуда он? С завода "Свет"? Получит ли он землю?

   - Вы же видели, что я дал согласие! - зло скривился Серебровский. - Впрочем, с какой стати это вас интересует?

   - Товарищ Серебровский, я же работаю в Мосхозупре!

   - Вы ещё слишком молоды, товарищ! Надо сначала получше узнать дело. Не думайте, что здесь сидят только бюрократы и жулики!

   Он рассеянно глянул в окно и сам себя прервал:

  - Ближе к делу! Сожалею, что до сих пор не мог вас принять.

  Виталий вынул из папки эскизы и планы московских улиц.

   - Ещё в прошлом году наши трамваи перевезли вдвое больше пассажиров, чем в 1913г. Москва перенаселена. Заканчивается застройка пригородов. Каждое утро от вокзалов к центру устремляются такие потоки людей, какие мы не способны перевезти. Безотлагательно надо строить метрополитен.

 

От конной тяги к электрической

 

ЛИНЕЙКА
ЛИНЕЙКА
КОНКА
КОНКА
КОНКА С ИМПЕРИАЛОМ (МЕСТАМИ НА КРЫШЕ)
КОНКА С ИМПЕРИАЛОМ (МЕСТАМИ НА КРЫШЕ)

   Виталий сделал короткую паузу и, быстро глянув на Серебровского, добавил:

   - Впрочем, у вас есть машина!

   Серебровский рассердился.

   - Что вы упрекаете меня автомобилем? Автомобиль - не роскошь, а необходимость! Послушайте наших старых специалистов, например, товарища Боброва! Он прямо говорит: никаких метрополитенов! Они, говорит, уже вышли из моды. Метрополитен связан с рельсами и стоит дорого. В Лондоне метрополитен сдаётся в архив. Другое дело - автомобиль. Такси и автобусы вместе с трамваем решают задачу!

   - Ну, да, я это слышал. Бобров живёт трамваем! Отнимите у него возможность ежегодно реконструировать трамвай, за что он тогда будет получать зарплату?

   - Не о том речь, - сердито возразил Серебровский, - не о том, дорогой товарищ! Москва - советская столица, а не какая-нибудь капиталистическая! Постепенно мы должны избавить её от перенаселения, а вы с вашим метрополитеном желаете сделать из неё город-великан. Разве это - путь социалистической перестройки?

 

   Серебровский задумчиво почесал нос и, так как Виталий не сразу ответил, воспользовался свободной минутой для собственных нужд. Трижды крутнув пальцем диск телефона, он позвал Винокурова.

   - Как дела с жильём, Олег Юрьевич? Разве вы не знаете, какой этаж нам нужен? Спросите жену! Боже, не знаю, что сказать! Боюсь уверить вас в её вкусах. Мне бы хотелось второй, а ей, возможно, третий… Да, да! Я и говорю! Прямо к ней!

   Покосившись на Виталия, Серебровский пояснил:

   - Наш дом скоро будет готов. Строит Винокуров. Замечательный человек! Начались уже внутренние работы. Он изобрёл какие-то специальные пожароустойчивые перегородки.

   И внезапно усилив внимание, Серебровский просто приклеился к телефонной трубке.

   - Да, да, слушаю! Вы говорите, было особое заседание? Эх!.. В "Инженерном вестнике"? Да, да, я читал. Верно. Калинников здорово бьёт: или мы строим, или мы погибли. Но вот что, товарищ Винокуров! Сами мы не сможем построить. А? Что вы говорите? В концессию немецкой фирме?.. А Киселёв предложил французской…Так, так, понимаю!.. Точно! Я это сейчас же обдумаю!

 

   Пока Серебровский говорил по телефону, Виталий проверял свои расчёты. В 1935 году число поездок на одного человека может достичь 335 в год (ведь территория Москвы увеличивается, а работают целые семьи!..). Тогда надо будет перевезти уже целый миллиард пассажиров! По улице Мясницкой в летний день проследует примерно 57 тыс. человек.

 

   - Сколько вагонов в час должны будут отправлять с Каланчёвской площади? - спросил Серебровский.

   - 607 вагонов. Двойной вагон через каждые 12 секунд! Немыслимое количество! Без вреда для уличного движения можно запускать только 60 вагонов в час. И в этом случае, с учётом автобусов, можно перевезти по Мясницкой 35,5 млн. пассажиров в год. Если не построить метрополитен к 30-му году, то 33,5 млн. трудящихся будут непродуктивно расходовать на пешее передвижение 2 млн. рабочих дней в год!

   - Удачная аргументация! - согласился Серебровский.

   Внезапно он перегнулся через стол к самому носу Виталия.

   - Николай Петрович Зорин вам не родственник?

   - Мой отец… - ответил Виталий и сильно покраснел.

   - Ах, вот как! Интересно…

   Серебровский вернулся в кресло, вздохнул и добавил:

   - Мы были друзьями! Хорошо! Ну, продолжайте!

  

   -Михаил Сергеевич, машина готова, - сообщила вошедшая Зоя, застёгивая пальто.

   - Хорошо, сейчас выйду.

   Серебровский, не взглянув на неё, обратил всё внимание на Виталия и с интересом стал рассматривать его так, будто увидел впервые.

   - А ведь вы похожи на отца. Как я этого сразу не заметил? Вы с мамой здесь живёте?

   - Нет, мама умерла в прошлом году. Я живу своей семьёй.

   - Мм… - замычал Серебровский. - А что вы думаете о Берлине? Вы согласны?

   - Я? Поехать в Берлин? - удивился Виталий.

   - Ну, да! Что удивительного? Надо же поехать! Вот и Винокуров за метрополитен. Но надо поучиться у немцев. Иначе мы так построим! Стало быть, пошлём кого-нибудь поопытнее?

   - Кого, например?

   Виталий смолк, пытаясь вспомнить имена мосхозупровских инженеров.

   - Ну, как? Не нашли кандидатов? - улыбнулся Серебровский. - Не важно! Поезжайте сами!

   Он встал и дважды прошёлся по комнате туда и обратно.

   - Вы не бывали за границей?

   - Нет, - начал Виталий. Он обдумывал, сколько времени нужно для серьёзного изучения берлинского опыта. - Много времени нужно! - вопросительно посмотрел он на начальника. - Там надо поработать! Если только осматривать, никакой пользы!

   - Что же мешает? Очень хорошо! Завтра же начну о вас хлопотать.

   Серебровский подошёл к столу и нажал кнопку звонка.

   - А вашего отца я отлично знал! Хороший был человек!.. Прошу ко мне в гости! Жена не будет возражать!

   Он протянул руку и сразу пошёл к двери. Через минуту, стоя у окна, Виталий наблюдал, как Серебровский помогал Зое сесть в машину. Затем, сев рядом, он махнул рукой шофёру.

 

 

     П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

  1. Спартаковцы - это члены революционной организации немецких левых социал-демократов "Союз Спартака", возникшей в ноябре 1918г. из группы "Спартак" (1916) и входившей в состав Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ). В состав ЦК "Союза Спартака" входили К. Либкнехт, Р. Люксембург и другие видные революционеры.
  2. Эсперанто - созданный в 1887г. Лазарем Заменгофом из российской Польши вспомогательный язык международного общения, который вскоре развился в полноценный богатый язык для многих целей и породил заметный пласт мировой культуры. В своё время, в атмосфере ожидания мировой революции, эсперанто культивировался в комсомольской и профсоюзной среде, в организациях связи (радио, почта, телеграф, телефон) и даже в Красной Армии.
  3. Макс Гёльц (1889-1933) - немецкий революционер, коммунист (с 1919г.), возглавлявший боевые отряды рабочих, сражавшихся против жандармерии и правительственных войск в Средней Германии (1920-21). Был арестован и приговорён к пожизненному заключению. В 1928г., в результате массового движения в защиту политических заключённых, амнистирован.
  4. "… собравшиеся поют "Молодую гвардию": Вероятно речь идёт о посвящённой немецкой молодёжи песне учителя Генриха Эйдельмана на мотив старинной немецкой песни о казнённом в 1810г. вожде тирольских повстанцев ("Мы - молодая гвардия пролетариата…"). Эта песня в 1922г. послужила А.И. Безыменскому (1898-1973) прототипом знаменитой песни "Молодая гвардия". Подробности смотрите в сборнике песен: "Вперёд заре навстречу..." Песни революции и гражданской войны... - Составление и комментарии Г. Соболевой. - М., Музыка,1982.
  5. Немецкий революционный театральный режиссёр, член КПГ с 1919г., Эрвин Пискатор (1893-1966) имел в Берлине собственный театр, который работал (с перерывами) с 1927 по 1932г.
  6. Тиргартен - название сада и одного из центральных районов Большого Берлина.

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)