КАНЦЕЛЯРИЯ

 

 

 

   … июня 1928г.

 

   За огромными витринами сверкают драгоценности, двигаются рекламируемые образцы, переливаются водопадом шёлка. Красивые живые куклы, одетые в роскошные платья, любезно улыбаются мне из-за стёкол, восковые женские ноги заманивают покупателей чулок. В ювелирных магазинах драгоценные камни полыхают словно голубые, красные или зелёные огни. Но перед входами на скамеечках сидят благообразные, белоголовые, подобающе одетые старики с зонтами в руках: вы сами должны догадаться, по крайней мере по безрадостным лицам, что это - нищие.

 

   Мой автобус останавливается возле каменной церкви перед рекой Шпреей. Переезд через мост запрещён. Люди не торопясь выходят. На мосту видна группа полицейских в чёрных лакированных киверах. Подхожу к каменной ограде моста. Внизу снуёт разукрашенный паровой катер и течёт река, скованная камнем. На волнах легко покачивается пронизанная солнечными лучами купальня.

 

   - Что случилось? - спрашиваю я.

 

   Полицейский вежливо прикладывает руку к краю шлема:

    - Ожидаются беспорядки!

 

   Перед входом на мост скапливается народ. Слышатся возбуждённые голоса. Полицейские образуют непрерывную цепь. Часть из них держит под уздцы сытых упитанных лошадей, другие опираются о велосипеды. Над скопившимися на другом берегу группами людей покачивается пёстрый плакат с портретом Гинденбурга. У меня хорошее зрение, и я даже могу разобрать написанный большими готическими буквами текст: "Больше власти президенту государства! Голосуйте за германских националистов!" На трибуне один за другим выступают ораторы. Вот говорит некий солидный мужчина в безупречном пиджаке с плюшевым воротником. Говорит очень неясно, и понять его невозможно. Собравшиеся возле ограды граждане осмеивают его. Юноша в униформе Красного фронта, вложив в рот два пальца, пронзительно свистит. Полицейские хмурятся.

 

   - Отто Штраубе?

   - О, геноссе! У нас выборная кампания. Все заняты ею. Вот здесь болтают о патриотизме и необходимости строить броненосцы!

 

   В воздухе возникает какое-то гудение, где-то под самым солнцем блестит серебряное крыло, и на наши головы сыпется дождь листовок.

 

   - Кто не хочет никаких броненосцев, голосуйте за социал-демократов!

 

   - Социал-демократишки агитируют! Они вроде против броненосцев, но фактически - никакой разницы! Ну, не важно! Мы тоже кое-что делаем.

 

   На другой стороне реки на трибуне появляется ловкий маленький человек. Возможно, он декламатор. Управляя каждым жестом, каждым звуком голоса, он одновременно играл своим лицом, складками у рта, взглядом. О чём он говорит? Он мог бы ничего не говорить. Вместо него говорит его подвижное тело.

 

   - Это опасный враг! - говорит Отто, - пойдём!

 

   Внезапно он ловит мою руку. В тот же момент всё вокруг нас приходит в движение. Толпа вдруг меняется. Она образует круг, а внутри него оказывается не кто иной, как Эрих Шмидт.

 

   - Товарищи! - кричит он, напрягая голос, - под охраной полиции фашисты и социал-демократы агитируют за своих кандидатов! Не голосуйте за них! Они строят броненосцы, рассчитывают задушить нас, заткнуть нам глотки. За коммунистов, в защиту пролетариата, в защиту Советского Союза!

 

   - Рот-фронт! Рот-фронт! Рот-фронт!

 

   Полицейские волнуются. Офицер в белых перчатках тихо отдаёт команду. В толпе сразу же начинается смятение. Полицейские атакуют с резиновыми дубинками в руках. Чувствую, что кто-то схватил меня за руку. Быстро оборачиваюсь. Рядом Алиса, на лице волнение.

 

   - Откуда вы появились? - удивлённо спрашиваю я, безуспешно пытаясь защитить её своим телом от напора толпы.

   - Потом, потом! Сначала давайте выйдем!

 

   В воздухе ругань и крики. Дерзкие комсомольцы кричат:

   - Фуй! Позор! Долой социал-полицейских!

 

   Кто-то запевает запрещённую песню. Это продолжается несколько минут, потом внезапно прерывается. Толпа редеет под ударами дубинок. Двое упавших на мостовую рабочих кричат что-то сердитое и возмущённое. Несколько полицейских бегут за нами.

 

   - Вы не должны попасть в руки полиции! - быстро говорит Алиса.

 

   Мы бежим через площадь к двери 5-этажного дома и почти сталкиваемся с офицером. Останавливаемся. Удивлённый офицер смотрит на Алису расширенными глазами. Не отпуская мою руку, она нервно кусает губы. Настигающий нас полицейский уже собирается поймать меня за воротник пиджака, но офицер приходит в себя.

 

   - Пожалуйста, фрейлейн! Проходите!

 

   В его голосе чувствуется изумление, смешанное с огорчением. Но он отдаёт честь так вежливо, что я вопросительно смотрю на Алису.

 

   Каменный двор почти пуст. Он невелик и солнце сюда не проникает. Кирпичное 5-этажное строение с задней стороны выглядит неприветливо. Несколько детей играет на асфальте, бегая друг за другом. Очень странно звучит немецкая речь в их устах, как если бы на уроке они выкрикивали на немецком языке наизусть заученные фразы.

 

   Алиса дышит резко. Лицо её раскраснелось, а глаза блестят из-за плохо скрываемого возмущения.

 

   - Разве нет свободы слова? - тихо произносит она.

   - Что же будем делать, Алиса? Это поражение?

   - Никакого поражения! - живо возражает она. - Мы продолжим. Будем агитировать за 5-й список.

 

   Мы выходим на улицу и под каменной аркой сталкиваемся с Отто.

   - О, наконец, чёрт возьми, я вас нашёл! Куда вы пропали?

   Алиса улыбается.

   - Я решила куда-нибудь увести товарища. Он же агент Коминтерна!

 

   Улица полна предвыборной суматохи. Невзрачные афиши на заборах кричат о 30 списках. По мостовой гремят разрисованные грузовики. Из-за угла появляется процессия полосатых каторжан. Они идут без всякой охраны и несут плакаты. Алиса поясняет:

    - Они требуют амнистии нашим политзаключённым. Компартия борется за амнистию. Рабочие должны проголосовать за коммунистов.

 

   За каторжанами валит народ. Отто неутомим. Не обращая внимания на полицейского и забыв, что за ближайшим углом только что шла борьба, он встаёт на перекрёстке и поднимает руку. Процессия останавливается, и снова в момент собирается толпа. Оркестр белых инструментов негромко исполняет "Интернационал". Из окон высовываются головы и с любопытством смотрят вниз. Кое-где машут красными платками.

 

   - Товарищи! - кричит Отто. - Сейчас будет говорить Тельман!

 

   Высоко в воздухе появляется маленький граммофон, из которого раздаются хриплые непонятные звуки. Публика не понимает слов, но чествует в лице граммофона товарища Тельмана и компартию.

 

   В Берлине зажглись огни. Город сказочно преобразился. Чудный асфальт, как тёмные каналы Венеции, отражает дрожащий свет реклам, витрин в разноцветных огнях, кофейных, варьете и театров. Вместе с автомобилями по мостовой скользят отражения огней их фар. Огненные лучи перекрещиваются в воздухе. Бесшумный самолёт рисует в небе среди звёзд изумрудные буквы: - Голосуйте за социал-демократов!

 

   Круглые зелёные и жёлтые глаза электрических семафоров моргали во все стороны. На виадуках надземной железной дороги вспыхивали лозунги. На фасадах огромных 5-этажных зданий прыгают, кувыркаются, ниспадают и вздымаются струйки огней. Этот огненный праздник становится грандиозным зрелищем.

 

   Из открытых окон кофейных и театров слышится весёлая музыка чарльстонов, шарканье ног, выстрелы пробок. Изогнувшиеся раздетые танцовщицы сладко глядят с огромных фотопортретов, вывешенных на дверях кофейных, а скучающий швейцар, заложив руки за спину, равнодушно зазывает: - Вход открыт!

 

   Но мимо, мимо! Сегодня пудра, духи, мыло и женское тело - на заднем плане! Напрасно здешние милые, элегантные и совсем скромные женщины, отличающиеся от всех прочих только пурпурными губами, дежурят на углу сверкающей Фридрихштрассе, уповая на привычные доходы. Напрасно под звуки, вылетающие из ресторана "Джазбенд", смятые жизнью русские "бывшие существа женского рода", пытающиеся конкурировать с берлинскими профессионалками, навязывают солидным мещанам свои состарившиеся тела. Шёлк дорогих чулок, блеск лакированных туфель, завлекательная шляпа, скрывающая лицо, - сегодня всё это привлекает меньше, чем 30 списков для голосования, кричащих о себе ежеминутно, ежесекундно.

 

   Калейдоскоп рекламных огней сегодня перестал служить тому, чему он служит обычно. Электричество изменило людским капризам. Электричество привлекает сегодня внимание к самому неотложному, моментальному, к самому необходимому. И хотя буржуазия совершенно уверена, что верх возьмут сверкающие на центральных улицах девизы её партий, однако как призрак пугает её скромно освещённая цифра "5", занимающая на Бюловплац весь 5-этажный строгий фасад Центра компартии, цифра, почти достигающая черепичной крыши.

 

   - Не поехать ли домой, Алиса? Мне не хотелось бы возвратиться слишком поздно. Мне ещё нужно по крайней мере 2 часа для работы.

 

   Пишу снова о Мосхозупре. Но, с другой стороны, эта глава необходима в моём романе. Она заставит вас задуматься.

 

***

 

   По понедельникам с двух до трёх часов в приёмной товарища Серебровского бывала большая толкучка. Маленькая комната с окнами во двор не могла вместить всех желающих. Поэтому часть посетителей оставалась в общей канцелярии. Здесь они подолгу стояли, опершись о барьер и отвлекая служащих от работы. Чаще всего служащие, будучи в хорошем расположении духа, сами принимали участие в общей беседе. Сигнал подавал заведующий канцелярией Осипов. Снимая очки и протирая их послюнявленным носовым платком, он с гордым видом оглядывал канцелярию и оборачивался к ближайшему умирающему от скуки просителю:

   - Что же за дело у вас, гражданин, к Михаилу Сергеевичу?

 

   Посетитель, полагая, что до него снизошла персона, занимающая неизмеримо высокий пост, смущался и кое-как объяснял цель своего визита. Внутренне надеясь, что занимающий высокий пост поможет ему поскорее попасть к директору, он напоминал, что приходит уже в пятый раз.

 

   - Так-так, - величественно кивал головой товарищ Осипов, - понятно! Вполне понятно! Ничего не поделаешь! Руководство всегда занято!

 

   Он вытирал лысину морщинистой старческой ладонью и, показывая чёрные остатки сгнивших зубов, беззвучно улыбался. Посетитель вздыхал, соглашаясь. Товарищ Осипов также часто разговаривал со служащими о семейных новостях. Иногда случалось, что служащие хором благодарили его за какую-нибудь незначительную любезность. Мать одного из служащих благодарила-де за билеты в баню, тётя другого просила-де передать ему сердечную благодарность за трамвайные проездные, отец третьего был бы рад видеть товарища Осипова у себя дома и передавал через своего сына, что автобусные билеты-де уже закончились.

 

   С тоской оглядывая многозначительные надписи на стенах ("Не отвлекайся от работы!", "Не растрачивай время на личные дела!", "Будь вежлив с посетителями!"), посетители прислушивались к телефонным разговорам служащих и участвовали в общих беседах. Никого не удивлял тот факт, что телефоном пользовались чаще всего машинистки, договариваясь о свиданиях, а для деловых нужд служащие предпочитали курьеров и почту.

 

   В качестве регистратора здесь работала бывшая княгиня Софья Сергеевна Великонская. Теперь это была безволосая старуха с острым носом и дурным характером. Только что она занесла в журнал приглашение заведующему плановым отделом товарищу Попову явиться для доклада к товарищу Серебровскому. И в этот момент её внимание привлекло радостное событие: в двери появилось юное милое существо с румяными щеками и синими глазами. Милое существо было одето в старое пальто, старомодную шляпу и дырявые боты. Увидев Софью Сергеевну, существо бросилось к ней за барьер и поцеловало её.

 

   - Иван Павлович! Это моя племянница Вера. Прошу познакомиться! - умильно произнесла княгиня.

   - Очень приятно, - вставая с места и любезно пожимая маленькую ручку, ответил товарищ Осипов. - Очень приятно!

    - Помните, Иван Павлович, я разговаривала с вами о ней.

    - Да, да, конечно помню! Но ведь мы должны вскоре уменьшить нашу численность. Кого же я освобожу?

 

   Действительно, он никого не мог бы освободить от должности. Эта задача для Ивана Павловича неразрешима.

 

   - Очень жаль! - сказала девушка разочарованно.

 

   Иван Павлович посмотрел на её старое пальто и добавил вполголоса.

    - Поговорите с Михаилом Сергеевичем! Может быть он что-нибудь устроит ради давней дружбы с вашей тётей.

 

   В этот момент открылась дверь, и сквозь её небольшой проём перевалило жирнющее тело приблизительно 60-летнего гражданина. На нём были плащ на меховой подкладке с бобровым воротником и каракулевая старорежимная дореволюционная шапка. Окинув всех взглядом маленьких глаз, гражданин проследовал в приёмную.

 

   - Кто это? - спросил один из посетителей, поражённый внезапной тишиной.

   - Пётр Иванович Доброхотов! Большой коммерсант! Хочет построить дом, - услужливо разъяснил товарищ Осипов.

    - Наш хлеб! - строго добавил из-за решётки кассир с бородкой под Калинина.

 

   В ответ все служащие заулыбались. В двери приёмной появилась миниатюрная фигура Зои Ивановны. Быстро окинув взглядом посетителей и бросив в пепельницу окурок, она собралась назвать счастливца. Но княгиня Великонская взмахнула руками и выбежала из-за барьера.

    - Зоя Ивановна, дорогая, будьте так любезны! Разрешите только на минуту пройти моей племяннице. Не может же она ждать целый день!

 

   Зоя Ивановна осмотрела девушку критическим взглядом, охватив всю её фигуру от красиво сидящей головы до тонких ног в грязных ботах, и вежливо согласилась:

    - Хорошо, товарищ, идите со мной!

    И уже входя в приёмную, добавила:

    - Зайдёте в кабинет после того, как выйдет Доброхотов!

 

   Виталий сидел в приёмной и видел, как возмутились посетители. Небритый мужчина средних лет в потёртой кожаной тужурке, наверное рабочий, назвал Мосхозупр торговой точкой. Зоя Ивановна пропустила это мимо ушей. Виталий пытался попасть на приём к руководителю уже второй месяц и мысленно был согласен с рабочим.

 

   Доброхотов вышел от Серебровского через 2 минуты, быстро застёгивая плащ. Движения его были по-воровски ловкими. На багровом морщинистом лице была написана радость, ибо дело удалось, но в то же время проглядывала боязнь чего-то неожиданного, что ещё может появиться на пути. Столкнувшись взглядом с Виталием, он тут же отвёл глаза. Молча сунув Зое бумагу, он исчез за дверью. Зоя подтолкнула к двери племянницу княгини Великонской. За ней последовал, не говоря ни слова, длиннющий зеленолицый мужчина. Рабочий выругался, а Виталий решительно пододвинул свой стул к столу Зои. Одновременно он подумал, что статью Ивагина о бюрократизме в Мосхозупре точно надо напечатать. Возможно, она попадёт в ближайший номер. Заметив движение Виталия, Зоя небрежно подвинула к нему пачку "Дели".

    - Закурите, Зорин!.. Как? Вы не курите? Эх, вы!.. Что с вами случилось? Что вас поражает? Черняев прошёл без очереди? Но могу ли я удержать его за одежду?

 

   Где-то под столом зазвенело, и Зоя, вскочив со стула, вбежала в кабинет. Виталий взял из-под промокашки бумагу и быстро пробежал по ней взглядом. Для сомнений места не осталось. Серебровский был связан с Доброхотовым по крайней мере дружбой. Он подписал передачу земельного участка в распоряжение частного лица.

 

   Зоя выпустила из кабинета племянницу княгини Великонской и Черняева и впустила туда рабочего. Потом повернулась к Виталию:

    - Да, видите ли, Зорин, Серебровский не выносит такие дела! Но Черняев - начальник отдела. Ему нужна помощница в библиотеку. Вот и всё! Все довольны!

 

   Так как Виталий, ничего не понимая, смотрел на неё широко открытыми глазами, Зоя засмеялась:

    - Мне это кажется очень простым, но вы ещё часто будете удивляться.

 

 

 

ПРИМЕЧАНИЕ: Эрнст Тельман (1886-1944) с 1924г. представлял Компартию Германии (КПГ) в рейхстаге, с 1925г. возглавлял КПГ и Союз красных фронтовиков, дважды выдвигался кандидатом на пост президента Германии (1925, 1932).

 

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)