СЕМЬЯ

 

 

   …мая 1928г.

 

   Возможно, я напрасно прицепляю метрополитен к своему роману. Честно говоря, я понимаю, что делаю это только для создания впечатления. Красивое название. Но вообще оно мне мешает. В романе речь идёт о метрополитене и я занимаюсь метрополитеном. Читатель может даже предположить, что роман автобиографичен.

 

   Между прочим, я разочаровался в берлинском метрополитене. После того, как автомат выплюнул мне в руки билеты и я, повертев их перед глазами, передал Алисе ("Держите, а то я их потеряю!"), я занялся изучением станции. Она сверкала безукоризненной чистотой, как немецкая кухня. Молочносветные лампы на светящемся потолке как солдаты рейхсвера маршировали в ряд в глубину зала между восьмиугольными колоннами, покрытыми кафелем, и ограждениями. На стенах в разноцветных пятнах размещены афиши с кувыркающимися клоунами, танцовщицами, поварами в смешных белых колпаках и какими-то безногими круглыми фигурками. На потолке на блестящих цепочках подвешен огромный красный карандаш; на нём бегущая надпись: "Фабер".


   В разных сторонах станции всегда светились буквы на белом стекле, указывая направление поездов и выходов на улицы. Остеклённый газетный киоск предлагал пассажирам газеты "Форвертс"/вперёд/ и "Роте Фане"/красное знамя/, московскую "Правду" и белый берлинский "Риф"/призыв/.


   В чём же я заблуждался? Да, метрополитен всегда представлялся мне более величественным и грандиозным, чем он оказался в действительности. Алиса высмеяла меня. Что я мог поделать? Реально только личное впечатление!

 

   Алиса не взяла у меня билеты.

   - С этими билетами, - пояснила она, - вы будете ездить везде, а я поеду с вами только до ближайшей остановки. Тороплюсь на фабрику.

 

   Разноцветные ленты поездов, останавливаясь, быстро чмокали, словно губами. За нами дверь закрылась автоматически. Только на секунду в окне ещё раз появился красный карандаш "Фабер". Затем за окном побежали серые стены туннеля.

 

   Стучат. Это фрау Анна, мать Эриха. Сейчас я поеду в Руммельсбург, а вечером продолжу роман. И, простите за критику, сегодня буду изображать обычные картины. Может быть, это хуже, чем если бы я, например, описывал какой-нибудь завод. Но что делать, если темой романа является нечто другое! Впрочем, критика всегда беспощадна. Готов выслушать комплименты.

 

***

 

   От безлюдных, залитых солнечным светом улиц провинциального городка, покрытых зелёной травой; от неподвижной серебряной глади реки, по которой еле слышно скользит вниз по течению празднично украшенная лодка; от бредовых ночей; от всего этого, уже истирающегося из памяти, время перекинуло тяжёлый мост в сегодня, мост через бездну, разделяющую мир беззаботной юности и мир тревожных забот и напряжённой работы. Это Ольга, которая умоляла его подарить ей ребёнка, не губить зачатую жизнь; она, которая без всякого колебания собралась взвалить на себя огромную тяжесть материнского долга, отказаться от всех прав и преимуществ бездетной женщины, отдать все силы новому существу. Да, это она, Ольга.

 

   И вот эта грязная комната с каменными арками на краю Москвы, угнетающее молчание, прерываемое только глубокими вздохами Ольги. Возле кафельной печи, в маленькой детской кроватке слышится тяжёлое, болезненное, горячее дыхание, пугающий хрип в горле, нелепое детское бормотание, в которое так странно вплетаются заимствованные у взрослых слова.


   - Папа, помести куклу в расход!.. Сейчас у тебя нет денег… Лошадку в следующем месяце…

 

   Что несёт завтрашний день? Что он выберет? Произнесёт ли он решающие слова или снова потекут бессонные ночи и дни как в болезненном бреду, когда ещё ничего не известно? Две жизни заперты на ключ в этом маленьком существе. Эта белая, свободно одетая, золотоголовая девчушка с умными живыми глазками, ласковая и такая нежная, какими могут быть только голубоглазые маленькие феи, девчушка с удивляющим, недетским благоразумием и её мать, взрослая женщина, его Ольга с искалеченной жизнью душой. Его прошлое. Да, уже прошлое!..

 

   И всё же как невыносимы и несносны эти тяжёлые вздохи на кровати, эта поспешность движений Ольги, которая ежеминутно вскакивает, чтоб подбежать к ребёнку и убедиться, что температура повышается. И как нестерпимы это самопожертвование, это противопоставление ребёнка всему прочему, этот беспримерный материнский эгоизм, эта ненависть, эта требовательность. Его нервируют отсутствие у Ольги какой-либо усталости, её бессонные ночи, её горестное ожидание самого худшего, её упорство в желании, чтоб и он, Виталий, чувствовал то же самое. Дикое недовольство побуждает его возражать, ссориться в тот момент, когда долг обязывает быть опорой для Ольги.

 

   Да, девушки страстно спорят о книге Бухарина, волнуются по поводу дискуссии, начатой "Комсомольской правдой" ("Нужно ли пользоваться косметикой?"), бегут в театр, забыв, что на ногах дырявые комнатные туфли и платье выглядит не совсем свежим, с воодушевлением аплодируют актёрам в "Риголетто" и тайком смахивают слезинку, когда обманутая Джильда признаётся отцу: "Слова были так сладки, а поцелуи - горячи!.."


   Девушки весело перекидывают увесистые деревяшки во время комсомольских субботников или бодро вышагивают километры асфальта, распевая революционные песни на демонстрациях. Они заполняют школы, университеты, курсы, кружки и организации. А молодые мамы, вроде Ольги, собираются на кухнях возле керосинок и изливают злость, проклиная судьбу. Круг их интересов сужается до очередей за мясом, молоком, яйцами, до забот о чистоте комнат и детей, до мечты о хотя бы одном свободном часе, чтоб немного передохнуть.

 

   Старые знакомые Виталия при встрече говорят:

   - Ты не очень изменился, только выглядишь похудевшим!

 

   А только что познакомившиеся женщины всегда повторяют:

   - У вас красивая, чувствительная душа, Виталий!

 

   Да? Красивая душа? Не тёмная душа эгоиста?.. О, зачем он обманул Ольгу, пообещав ей счастливую жизнь и взявшись за неразрешимую задачу? Что теперь делать? Бежать от забот, выскользнуть из ярма - значит стать обманщиком, лгуном, беглецом с поля брани.

 

   Виталий сидит за столом и работает. Перед ним несколько книг на немецком, стопка набросков, исписанные листы бумаги. Виталий изучает строительство метро в Германии. В комнате темно, настольная лампа прикрыта красной тканью, оставлена только щель для полоски света, падающей прямо на рукопись. Но даже этот свет раздражает Ольгу.

   - Ложись, - говорит она, - твой свет мне мешает.

 

   Виталий пожимает плечами. Надеется, что Ольга не будет настаивать. Но, помолчав несколько минут, она повторяет:

   - Слышишь, я говорю, ложись. Накрой лампу ещё чем-нибудь. Ребёнок может проснуться.

   - Не понимаю, - возражает Виталий. - Ребёнку этот свет не мешает. Он слишком слабый. Впрочем, скоро закончу.

   - Ты уже несколько раз это говоришь. Ложись сейчас же, или ты выведешь меня из терпения!

 

   Виталий молчит и продолжает работу, подчёркивая только что написанное и пытаясь сосредоточить внимание на новой мысли. Мысль кажется пойманной, но она такая скользкая, удержать её так трудно! Если бы ему позволили немного поразмышлять! Такая оригинальная и интересная мысль!..


   Ольга вскакивает и подбегает к ребёнку. Девчушка отодвигается к краю кровати, и её ножки просовываются в сетку. Ольга торопится накрыть её, бережно переворачивает и поправляет простынь. Отойдя от ребёнка, она молча останавливается за спиной Виталия, и на её лбу появляются напряжённые морщины. Она глубоко задумывается и пытается решить трудную задачу. От её строгого образа и усталого лица веет жертвенностью и беспощадностью. Виталий пережил эти несколько минут с растущим раздражением. Мысль ускользнула.

 

***

 

   Нет, не годится! Неважное начало! Читатель будет прав, если отругает меня. Кому нужен этот величественный стиль? "Материнский долг!.. Красивая чувствительная душа!.. Голубоглазая фея!.. Ускользающая мысль!.." Удивительная банальность! Надо немного отвлечься. Я много раз замечал: хорошее начало - половина дела, и наоборот.

 

   Кроме того, сегодня я устал с этим Руммельсбургом, и мысли совсем не имеют поэтического свойства. Не лучше ли бы было написать в московскую газету статью о Руммельсбурге?

   Действительно! Это ведь прекрасная электростанция. Мне говорили, что она - одна из лучших в мире. Здания электростанции - строгие и по тюремному простые. Между всеми шестью окнами /главного корпуса/ высятся прямоугольные башни. Окна простираются вверх на несколько этажей. Внутри, в центральном зале - сияние чистоты и море света. Свет проникает сюда через стеклянный потолок. Перекрестие стальных рам в солнечный день отражается на абсолютно чистом полу теневой сеткой. Зал огромен и чист. Набор мебели состоит всего из двух столов и двух стульев. Все инструменты расположены на стене.


   Мой берлинский коллега, тамошний инженер, с нежностью останавливается перед сверкающим винтом. Он гордится своей станцией.

   - 3.270.000 киловатт-часов в день. 4-миллионному берлинскому населению больше не требуется.

 

   Не слишком ли расточителен Берлин? Зачем ему столько?

   Я прикрываю глаза из-за яркого солнечного света и искоса смотрю на рабочих в белейших халатах. Они улыбаются мне, стоя возле двигателей, и дружески приветствуют меня кивком головы. Мне хочется высказать свою давнюю мысль:

   - При социализме рабочие будут только такие, а фабрики будут выглядеть как дворцы.

 

   - При социализме, коллега, у вас ничего не будет! - насмешливо прозвучал чей-то спокойный голос за спиной.

   - Почему вы так думаете? - недовольно пожимаю плечами.

 

   Высокий, сухой, чисто выбритый пожилой человек, улыбаясь, протягивает мне руку.

   - Инженер Берг.

 

   Я удивился. Берг? Почему Берг? О, да, Берг в Берлине подобен Иванову в Москве. Я называю себя.

 

   - Очень приятно, - отзывается Берг, бросая взгляд на моего попутчика. - Вы будете работать под моим руководством на строительстве новой линии метрополитена.

 

   - Да? Я рад! Я уже собирался посетить вашу контору.

   - Приходите завтра, сразу на работу. Я получил письмо вашего руководства. Попытаемся доказать преимущества нашего способа строительства.

   - Посмотрим, - избегая прямого ответа, сказал я, - но в социализме вы, однако, ошибаетесь.

 

   Инженер Берг опять улыбается.

   - Надеюсь, это нам не помешает. Из-за этого строительство метрополитена в Москве не должно откладываться.

 

   Мы идём по светлым залам. Здание гудит, вот гудение усиливается, вот смягчается до лёгкого жужжания. В парокотельной мне объясняют, что 20 вагонов ежедневно поступающего угля здесь разгружаются одним человеком за две с половиной минуты. Автоматические устройства и сжатый воздух устраняют людской труд, а уголь автоматически подаётся к топкам. Заношу здешние чудеса в блокнот. Инженер Берг иронически улыбается.

   - Это достигнуто капитализмом.

   - А мы перенесём это на социалистическую почву! - спокойно отвечаю я, поднимаясь рука об руку с моим классовым врагом в контрольную башенку станции. Здесь - мозг станции, её управление, здесь устраняется малейшее отклонение в её работе.

 

   - Вы зря беспокоитесь, - равнодушно замечает Берг, - Советы возродят капитализм. Что ещё вы имеете сейчас в России, как не диктатуру коммунистов? А это значит, что дело закончится реакцией. Не зря Троцкий говорит, что Сталин - это мост от пролетарской диктатуры к буржуазной.

 

   Оригинальные, однако, взгляды у моего будущего руководителя. Я начинаю подозревать, что он троцкист. Что же следует? У меня будет много поводов для самоконтроля.

 

***

 

   ...Мысль ускользнула.

   Наконец Ольга укоризненно говорит:

   - Ребёнок болен. Пожалеешь ли ты его? Прошу, накрой лампу ещё чем-нибудь и ложись!..

 

   Виталий быстро встаёт и собирает листы. Неосторожно двигает стулом. Испуганная Ольга кидается к кроватке, но ребёнок не проснулся и дыхание, кажется, стало спокойнее. Тогда, не в силах сдержать гнев, она поворачивается к Виталию.

   - Нельзя ли поосторожнее? Ты совсем забыл, что у тебя есть дочь!

   - Ольга, не волнуйся! Ребёнок спит. Пока ничего страшного нет.

   - Всегда ты так, всегда! Будет поздно, когда случится что-нибудь страшное! Ты - удивительный эгоист! В такой момент ты думаешь о чём угодно, только не о семье. Я просила тебя пригласить профессора Замятина. Скажи, почему ты не выполнил мою просьбу?

 

   У Виталия нет желания отвечать. Расстроенный, он раздевается, пытаясь избежать ответа. Но Ольга настаивает:

   - Почему же ты не отвечаешь? Разве ты не понимаешь, что речь идёт о жизни твоего ребёнка?

   - Ты ошибаешься, Ольга. Врач сказал, что жизнь ребёнка вне опасности.

   - Ну, конечно! Просто ты думаешь только о деньгах!

   - Ольга, если бы я видел действительную опасность! Я уже много должен нашей кассе взаимопомощи.

   - Надо, Виталий, сменить работу. Так продолжаться не может. Почему ты упрямо отказываешься поехать на периферию? Ты мог бы получать там более высокую зарплату, и жизнь там дешевле.

   - Я уже объяснял это сотни раз. Я тружусь над метрополитеном и не желаю переезжать.

   - Но ведь я так не могу! У нас нет ни мебели, ни посуды, ни одежды. Одно и то же платье я ношу много лет. Отказываюсь покупать ребёнку игрушки. Мы не можем купить занавески на окна!

 

   Она начала перечислять предметы, которые следовало бы купить в первую очередь. Да, она права, но где он возьмёт деньги?.. Его клонит ко сну. Он устало возражает:

   - Но я получаю не так уж мало!

   - Если бы ты отдавал мне всю зарплату! Но вычеты, членские взносы, долги, проценты на профсоюз, кассу взаимопомощи, твои бесконечные союзы. Оплати жильё, отопление, электричество. Что же остаётся?

 

   Виталий слушает последние слова словно в тумане. Сон укутывает его ватой, заботливо укрывает одеялом. Он чувствует себя так уютно…

 

   - Оставь свой метрополитен! Переедем на периферию! Ты слышишь меня?

 

   Но Виталий уже не слушает. Он слышал это многократно, но сейчас он засыпает. Всё же, напрягая последние силы, он отвечает еле ворочающимся языком:

   - Слышу, да. Ты сказала: переедем на периферию!

 

   Ольга вздыхает, а слёзы начинают медленно капать на подушку. Дыхание учащается. Она плачет уединённо, беспомощно.

 

   Судороги её рыдания пробуждают его. Только что он видел странный сон. Будто он вернулся после долгого отсутствия. Дома ждёт Ольга, на которой он перед отъездом женился. По пути встречается много знакомых, старых товарищей и девушек, которых он когда-то любил. Он приветливо с ними здоровается. Обо всех у него сохранились воспоминания. Когда-то он расстался с ними с печалью в душе, но без острой боли.

Неожиданно на перекрёстке к нему подходит Ольга. Но не та, что ждёт его дома, а другая. Бессмыслица, набирающая силу во сне. Он начинает понимать, что у него две Ольги. Одна ждёт и любит его. Другая - здесь, перед ним, на углу улицы, в знакомой суматохе родного города. Несмотря на морозный зимний день она одета почему-то в белый летний плащ и вся такая яркая, светлая, солнечная. Она стоит и смотрит на него, излучая радость. Странно!.. Сознание затуманивается, а в голове сильнейший шум. Издалека пришла любимая Ольга, но та, другая?.. Её очертания исчезают и он видит только эту, и только эта ему нужна. Как он мог ошибаться? Она смотрит на него, ласково завлекая. Он подходит к ней, берёт за руку. Она радуется, очень радуется, просит рассказать новости, говорит о себе. Он немногословно отвечает, затем, между прочим, сообщает:

   - Знаешь, Ольга, я женился!

 

   Она вздрагивает всем телом, отталкивает его и пугающе смотрит в глаза.

   - Дорогой, а я? Как же я?..

 

   И снова он чувствует острую боль в сердце. Ему хочется крикнуть: "Я не понимаю! Не хочу! Зачем это раздвоение?"

 

   Он роняет голову и продолжает:

   - Знакомы ли вы? С Ольгой Тарасевич?..

 

   Она недоверчиво улыбается, качает головой.

   В этот момент подходит инженер Винокуров.

   - Товарищ Зорин, можете оставить нас на минуту?

 

   Виталий недовольно смотрит на него, неохотно протягивает руку Ольге и спешит по склону вниз, в направлении своего дома. И уже ясно представляет себе встречу с той Ольгой, с другой, которая там, дома. Быстро темнеет и наступают зимние сумерки. Замерзают лужи, и лёд трещит под ногами. Он пробегает мимо старой бани, кузницы, магазинов. Быстро входит в дом, поднимается по лестнице, вбегает в комнату, отодвигает тяжёлый бархатный полог и возбуждённо кричит:

    - Ольга дома?

 

   … В комнате темно и тихо. Ольга стоит, склонившись над детской кроватью. Виталий старается открыть глаза. Ольга говорит шёпотом:

   - Почему ты всегда кричишь ночью? Это ужасно и, кроме того, я боюсь, что ты разбудишь дочурку. Но, слава богу, температура упала. Не кричи больше, прошу тебя!..

 

   Она ложится в кровать, совершенно успокоившись. Сквозь окна в комнату настойчиво проникает утренний свет.

 

 

      П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

  1. Рейхсфером, государственным ополчением, официально назывались активные вооружённые силы Германии 1919-35гг., созданные по Версальскому мирному договору на основе добровольности.
  2. Николай Иванович Бухарин (1888-1938) был самым молодым членом Политбюро ЦК ВКП(б), координатором работы комсомольских и других молодёжных организаций, любимцем молодёжи; редактировал газеты "Правда" и "Известия", журнал "Большевик". Возможно, здесь речь идёт о вышедшей в 1927г. брошюре Бухарина "Злые заметки", в которой критиковалась, как он выразился, "есенинщина", то есть идеализация в ряде произведений С.А. Есенина "самых отрицательных черт русской деревни".
  3. Немецкое слово "берг" означает русское "гора".

 

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)