ТОВАРИЩЕСКИЙ УЖИН

 

 

 

   ... сентября 1928г.

 

   Я обещал Алисе почитать сегодня роман. Но я сижу и размышляю о ещё не законченной главе. Это глава о любви. В любом романе должна быть такая глава. Мне обязательно нужно её закончить прежде, чем я пойду к Алисе!

 

   ... Но для сомнений в моём сердце нет места!..

 

   Удивительное это слово "любовь"! Древнее и вечное, как всё живущее! Прекрасное слово! Оно как ступени на высоченную башню, с вершины которой хочется броситься! Оно есть пробуждение одного за другим никогда не испытанных или окончательно исчезнувших в глубинах прошлого чувств. Оно - мастерское музицирование на инструменте, который называется человек!..

 

   Возможно ли, чтоб жизнь неслась назад, как немецкий скорый поезд, к истоку ранней весны? Можно ли вновь получить нечто раннемолодое? О, да, можно!

 

   ... Не думайте, что это и есть обещанная глава о любви! Это обо мне и Алисе. Мы сидим вполне прилично на деревянном диванчике, не слишком близко друг к другу. Рядом старая нянька чинит чулок. У неё прекрасное зрение, несмотря на её 60 лет. Я уже прочёл Алисе половину романа. Следующая глава - о любви. Но мы делаем перерыв.

 

   Алиса берёт "Правду" и, ежеминутно пользуясь словарём, пытается понять.

 

   - Русский язык - самый трудный, - вздыхая, говорит она, не найдя в словаре слово "Моссельпром". - Почему же здесь нет этого слова?

 

   - О! - останавливается она. - "В республике Гинденбурга". Это относится к нам. Давайте прочтём!

 

   Старая нянька пододвигается. Она тоже желает послушать, что пишут о гинденбургской республике в большевистской газете. Она, конечно, знает, что большевистские газеты врут, однако интересно!

 

   - Фрау Марта интересуется политикой? - спрашиваю я, чуть касаясь руки Алисы. Она слегка вздрагивает и осторожно убирает руку.

   - Мне всё интересно! - отвечает нянька. - Не обращайте внимания на мой возраст! Я чувствую себя такой молодой, словно бы одного возраста с вами!

 

   - Няня до сих пор ездит на рынок на велосипеде.

 

   - Возможно ли, фрау Марта?

 

   Пожилая женщина горделиво показывает головой на окно. Там сверкает солнечный день. Невысокие, как бы горбатые, яблони сгибаются под золотым богатством. Пухнут спелые фиолетовые сливы. Небольшие грядки отдают цветочным ароматом. Между двумя деревьями неподвижно висит гамак, а рядом, опершись о столб с красной полоской, стоит двухколёсный "конь".

   -Это мой, - говорит женщина.

 

   - "Забастовка на строительстве метрополитена! - читает Алиса. - Обратите внимание, дорогие товарищи! Трудно даже представить, как всё изменилось. Самые убеждённые социал-демократы сейчас не предаются мечтам. Главный инженер тоже социал-демократ. Этот человек принёс нам больше вреда, чем все другие вместе..."

 

   Алиса на секунду отложила газету в сторону и глянула на няню. Та спокойно продолжает своё дело. Алиса переводит взгляд на меня. Я с любопытством слушаю.

   - Читайте, Алиса! Это о нас. У главного инженера ваша фамилия. Но, возможно, это не ваш родственник? Забастовка случилась из-за него. Он любезен со мной, но груб с рабочими. Условия, которые он им предъявил, конечно, не будут приняты. На этот раз дело закончится победой рабочих. Я уже слышал, что правление сдаётся.

 

   Алиса снова берёт газету.

   - "Он часто приходил к нам, коммунистам, и спрашивал: "Ну, господа, желающие осчастливить мир? О чём сегодня лжёт "Роте Фане"?.."

 

Алиса читает по-русски медленно. Обдумав прочитанное, переводит его на немецкий.    Фрау Марта прерывает:

   - А мне это нравится! Довольно остроумно! Я всегда говорила, что социал-демократы правы, и коммунисты напрасно их чернят. Разве социал-демократы желают войны против Советского Союза? Разве они не борются против эксплуатации и бедности? Я помню дни моей юности. Я когда-то училась в лейпцигском университете. О, мейн гот /мой бог/, какими пугающими были социал-демократы для правительства, и сколь привлекательной для юного студенчества была работа в партии!..

   - Напрасно фрау Марта полагает, что социал-демократы остались такими же и сохранили революционные традиции! - возражаю я. - Если они не хотят войны, то почему же в этом случае министры-социалисты проголосовали за постройку броненосца?

   - А, броненосец, броненосец! - несогласно вскрикнула женщина. - Разве в Советском Союзе не строят броненосцы? Когда читаешь вашу прессу, то сразу убеждаешься, что в мире нет более милитаристской прессы! Но вы ведь кричите о миролюбии!

 

   - Но няня забывает, что СССР является государством рабочих, а Германия - капиталистов! - деликатно замечает Алиса.

   - Поговори ещё! - угрожает нянька. - Не хватает только твоих доводов.

 

   Фрау Марта недовольно поднимается, поджав тонкие белые губы, и уносит своё тяжёлое тело на кухню, склонив седую голову.

 

   - Как она может ездить на велосипеде? - опять удивляюсь я. - Ведь она весит не меньше 100 килограммов!

 

   Алиса не отвечает и прислушивается к каждому звуку из кухни. Оттуда доносится сердитый металлический грохот столовых приборов, жаждущее мяуканье кота и обиженный голос пожилой женщины:

   - Разве ты голоден, друг мой? Не важно, ты можешь ещё подождать. Не ты один голоден!

 

   - Няня обиделась? - спрашивает Алиса через дверь.

 

   Ответа не последовало. Гремят вёдра, и через минуту слышится хруст шагов на песчаных дорожках. Нянька вышла принести воды. Ни водопровода, ни электрического света в этой "огородной колонии" нет.

 

   Мы сидим молча. В игрушечном домике царствует спокойствие. Тонкие стенки не пропускают извне ни звука. Где-то далеко остался Берлин. Здесь фруктовые сады, овощные лавки, океаны зелени и цветов. Заходящее солнце заглядывает сияющим глазом в открытое окно и играет светлым зайчиком над белоснежной постелью Алисы. На стене висит небольшой коврик. Над ним - круглое зеркальце. Я вижу в нём две головы: голову курчавого мужчины с вытянутым лицом и мягкими серыми глазами, над которыми разбежались чёрные стрелки-брови ( они есть всё, что есть красивого во мне, - я это знаю ), и голову девушки золотого цвета, как у сорванного спелого яблока, с синими глазами-цветками, что растут на грядке за окном. Наши взгляды в зеркале встречаются, и Алиса грозит поднятым пальцем:

   - Я не разрешаю!

 

   Но серые глаза смущённо улыбаются. Они непослушны и, кроме того, в комнате мы одни: нянька ведь ушла! Я привлекаю девушку, она мгновенно прижимается ко мне, стараясь ликвидировать всякое пространство между нами. Я нежно дотрагиваюсь до её колен.

 

   - Ах! - вздрагивает она и хочет быстро снять мою руку.

 

   Я крепко сжимаю её ноги и быстрым движением сажаю её себе на колени. Сильно краснея, Алиса прячет голову на моей груди.

   - Что я делаю! Боже мой!

 

   Волна острого наслаждения вливается в моё тело. Пылкий трепет охватывает меня. Мне хочется ощутить нечто сильное, невозможное, хочется мять и терзать кроткое девичье тело, хочется чего-то болезненного и незнакомого.

 

   - Алиса, - шепчу я, задыхаясь, - грызни меня, слышишь?

 

   Алиса задерживает на секунду дыхание, затем, выдохнув весь воздух, подводит свои зубы к моей щеке. Я чувствую, как её маленькие острые зубки касаются моей кожи. Сердце сладостно бьётся.

 

   Но Алиса вдруг соскакивает с моих колон, бросается на кровать и закрывает руками воспламенившееся лицо.

   - Оставьте! Уйдите! О, я дрянь! Вы меня не уважаете! Вы не любите меня, не можете меня любить!

 

   Я хочу сказать ей, что любовь - оправдание всему, что наслаждение создано для любящих, но на кухне вновь гремят вёдра. Мгновенно приводим себя в порядок и продолжаем спокойную беседу.

 

   ... Теперь, Алиса, послушайте обещанную главу про любовь.

 

***

 

   ... Золотой, слепящий солнечный свет. Распахнутое окно. Маленькая чистая комнатка, аккуратно убранные девичьи кровати, потолок, по которому бегают весёлые солнечные зайчики... Когда это было? О, ужасно давно! Надо прогнать эти воспоминания. Они явились не своевременно...

 

   Виталий лежит в кровати. Рядом Зоя. Её маленькое смуглое тело удовлетворённой женщины тяжело опустилось на матрасных пружинах, а полноватая рука обвивает шею Виталия. Сон не скрывает выражения страсти на её красивом лице. На нём остался след неистовых переживаний.

 

   Вместе с Зоей заснула вся комната. Свет голубого электрофонарика безжизненно падает бледными отблесками на стёкла фотографий. Дремлют в круглых рамках объекты зоиной любви: усатые и бритые, бородатые и безбородые. Над комодом, самодовольно улыбаясь, смотрит из рамки круглая мещанская физиономия с гладко зачёсанными волосами.

   За печью притихли тараканы. За окном дремлет бесшумный зимний вечер. Который теперь час?.. Восемь, девять, десять?.. Надо встать и узнать, но усталость и сонливость закрывают глаза... Однако Ольга ведь может забеспокоиться!..

 

   ... Когда-то уже был похожий сонливый вечер. Виталий и Ольга шли по длинному освещённому луной тротуару. Их обоих мучили сомнения. Оба грустили, но не осмеливались это признать. Так погас фонарь на углу улицы, и они разошлись, дрожа от холода...

 

   Нет, долой воспоминания!.. Тараканы, кажется, проснулись: что-то шуршит за печью. Сейчас они побегут по полу, и Виталий увидит их с кровати томными глазами...

 

   ... И за вечером пришло утро. Он вручил Ольге письменное признание в любви и склонил голову над клавишами пианино, исполняя мелодию "Утро туманное". Бешено неслись мысли. Обидится ли она? Не выйдет? Бросит ли в лицо, что больше не желает его видеть?.. Но она вышла и обняла его голову руками. Счастье?.. Нет, ложь, чувство какого-то стеснения и незнания, что же теперь будет!.. О, почему, зачем?.. Ольга предложила жить как брат с сестрой. Смешно! Впрочем, он мог бы, если бы не предрассудок, что жена должна принадлежать мужу. Мучила ли его нетерпеливая страсть? Снова ложь! Нет, совсем нет! Взаимная ложь? Да, Ольга тоже лгала! Несомненно, она даже не думала делать вид, что её волнует неудовлетворённая страсть. Напротив! Но разве боязнь страсти, непонимание сексуальных радостей, допущение близости в качестве мерзкой необходимости, в которой нуждается только мужчина, разве это не означало отсутствия любви? Но Ольга говорила о любви! Сознательная ложь? Да, сознательная! Ольга любила другого!.. Почему же? О, да! Она верила в будущую любовь, и она верила ему, Виталию!..

 

   Зоя?.. Зоя ничему не верит и никого не любит! Наслаждение есть удовольствие - вот её девиз. Но Виталий фактически не чувствует удовольствия. Почему?..

 

   Когда-то провинциальная кляча привезла его и Ольгу по тёмным и безлюдным улицам в общежитие командования энского полка. Город был тихий. Повозка мягко остановилась в пыли у крыльца. Он заботливо проводил её по грязной лестнице и коридорам, тускло и плохо освещённым. Незнакомая обстановка её волновала. Она тяжело дышала.

   В тот первый вечер они сидели на крыльце, накрытые молчанием, словно мягкой шапкой. Здесь всё было ново и незнакомо. Ольга молча прижалась к Виталию. За ними был спящий старый белый дом. Перед ними тонула в темноте зелёная аллея. Сильно благоухали тополя.

   Волновался ли Виталий? Ощущал ли он огонь желания? Нет!.. Они оба молчали и раздумывали: нужно решаться. Оба знали, что первая ночь будет трудной... И тогда Ольга попросила:

   - Дорогой, подожди немного! Позволь мне немного привыкнуть!

   Он с радостью согласился.

 

   ... Май, громко кричащие гуси, козы; тёплая глубина весны, дремлющие улицы; узкая, спокойная, близкая к своему истоку Волга; небольшие, бесшумные, всегда стоящие у пристани пароходики. О, да, пароходики! Река всегда пробуждает в душе Виталия странные неясные желания. Перед женитьбой на Ольге, когда ещё не было произнесено решающее слово, и душа его была одинока, случилось, что Виталий принял участие в организованной профсоюзом 3-дневной пароходной прогулке. Пароход был набит весёлой отдыхающей публикой, влюблёнными парочками, молодёжью. А Виталий был одинок и проводил вечера, стоя у ограждения и задумчиво глядя на пенящуюся внизу воду.

 

   И вдруг появилось странное желание: описать волжскую ночь и послать письмо куда-нибудь далеко, незнакомому человеку, не знающему таких ночей. Поймёт ли тот человек их прелесть? Сможет ли он на расстоянии в 1000 километров получить представление о такой особой тихой красоте?.. Виталий знал язык эсперанто. Он нашёл в журнале адрес какой-то берлинской студентки и послал ей это письмо. Потом он вернулся в город и, забыв о письме, погрузился в работу. Через две недели он вспомнил о нём. Немка ответила. Письмо Виталия взволновало её. Через границы и неизмеримые пространства оно принесло в далёкий Берлин спокойствие волжского вечера, тёплый воздух, безграничную тишину лугов, укутанных в туманы, и напряжённую тоску одинокой души незнакомца... Что бы могла сделать девушка? Тронутая чужим настроением, инстинктивно почувствовав скрытое в нём беспокойство, она ответила своим, собственным, родным, близким и знакомым. Она вложила в ответ столько силы, сколько могла. Она описала другую ночь, ночь в городе, никогда не спящем. Ночь над рекой Шпреей, судорожную, лихорадочную, полную трепещущих огней, звуков, нервной пульсации буржуазной столицы.

 

   Виталий стал с ней переписываться, но это продолжалось не долго. Пришла Ольга, и берлинская незнакомка куда-то быстро ушла, исчезла из поля зрения. Он не сохранил её адрес, и даже имя её стёрлось в памяти.

 

   Но Виталий помнит и другую прогулку на пароходе, уже вместе с Ольгой. Она состоялась в первые дни после женитьбы. Пароходик лениво пыхтел и едва тащился по спящей реке в сетке солнечных лучей и промокшем голубом прозрачном воздухе. Когда он, хрипло свистнув, наконец пристал к берегу, они оказались в зелёном океане между синим шёлком неба и коричневой лентой дороги.

 

   Тогда пробудилась склонность к ласке. Когда стемнело, они не сразу заснули на полу сельского домика, ожидая, пока на печи заснут хозяева. Ветер ночью прекратился. Напротив, в густом тумане, яростно наигрывала гармошка и крикливо пели молодые крестьянки. Можно было различить только силуэты. Они открыли окно и, прижавшись друг к другу так, что слышно было биение сердец, смотрели на улицу. Их пылающие щёки касались. Ольга была тепла, близка и доступна. Он чувствовал ( да, точно, в этот момент так и было ) тёплый воздух, сияющую темноту, монотонную песенку сверчка и близость Ольги. Может быть, Ольга должна была бы стать его женой в эту ночь? Нет, они ещё не решились!

 

   Она отдала ему своё тело в одну из последовавших мучительно трудных ночей. И ещё долго после этого она не знала, что такое страсть. Оба они были угнетены и грустны, не понимая, что с ними происходит. Но они собирались это преодолеть.

 

   Их жизнь не была мирной даже в первые дни. У них были разные взгляды на всё. Это было очевидно сразу обоим. Виталий считал необходимым навязать Ольге своё мировоззрение. Но она упрямилась. Это доставило большое удовольствие соседям...

 

   Когда проснулось настоящее чувство? Может быть, оно вовсе не проснулось?..

 

   В бывшем графском имении в 20 километрах от города находился военный лагерь. Здесь, среди густых зелёных ветвей, стоял белый дом. С одной стороны этого дома был старый склеп, которого Ольга сначала так боялась. На другой стороне располагалась тёмная узкая комната с пустыми шкафами и широкой деревянной кроватью. Комната тёмная, но если открыть маленькую потайную боковую дверь, в глаза брызжет солнце. Глаза невольно закрываются из-за сияния мнимого плавящегося золота, ровной бирюзовой эмали неба и многоцветного цветочного ковра, простирающегося у каменных ступеней, скрытых рощей.

   В этой комнате они провели первое лето. И бывало так, что Виталий с колотящимся сердцем запирал дверь и занавешивал окно. Тогда Ольга присоединялась всецело. В походке, которой она приближалась к Виталию, было нечто дразнящее и крадущееся. Внезапно она обвивала его шею руками, а его моментально захватывала единственная мысль. Никаких преград для страстных желаний, да будут самые дерзкие ласки! Любовь или разврат?..

 

***

 

   Я переворачиваю страницу и поднимаю голову. Алиса сидит белая, как снег. Я не ожидал такого эффекта.

   - Что вас так взволновало, Алиса? Это ведь всего лишь роман.

   - Ну, конечно! Просто я не совсем здорова. Не беспокойтесь!

 

   Нянька глянула на неё и намеренно сухо сказала:

   - Господин Готцке вчера был здесь и обещал приехать сегодня.

 

   Краснота медленно заливает белые щёки Алисы. Я спрашиваю:

   - Господин Готцке? Кто это?

   - Знакомый Алисы. Один офицер, - спокойно отвечает нянька.

   - Ах, так! - Я опускаю глаза и начинаю озабоченно перебирать бумаги в портфеле.

   - Мейн герр /мой господин/, - говорит пожилая женщина, - ведь вы женаты?

   - Да, женат, - отвечаю, не поднимая головы.

   - И дети у вас есть?

   - Одна девочка.

   - Вы её любите?

 

   Поднимаю, наконец, голову и встречаю недовольный взгляд старухи.

   - Да, люблю.

   - Хорошо, что вы любите свою дочь. Каждому ребёнку отец нужен не меньше, чем мать.

 

   - Прошу вас, - трогает меня за рукав Алиса, - читайте дальше!

   - Хорошо, Алиса, слушайте!

 

***

   Виталий внимательно смотрит на лицо спящей Зои. Хищные складки возле рта разгладились, а голубой свет смягчает красноту розовых щёк. Оголённое матовое плечо лежит на подушке, мягкое ватное одеяло сползло с высокой груди, едва прикрытой батистовой сорочкой. Внезапно Зоя открывает глаза и, что-то пробормотав, утыкается носом в грудь Виталия. Он остается бездвижен.

 

   - Накрой меня, Виталик, холодно!

   - Я сейчас ухожу, - тихо произносит Виталий, - уже поздно.

   - Подожди, Виталик, с тобой хорошо!

 

   Виталий несколько минут лежит молча, не отвечая и слушая дремотное дыхание женщины. Нет, он ошибся! Это совершенно не нужно. Зоя ему чужая. Он не может её понять.

 

   - Виталик, - говорит Зоя, дотрагиваясь рукой до его тела, - ты мне очень нравишься! Для меня не важно, что у тебя есть жена! Ты мой!

   - Сейчас твой, - соглашается Виталий, стараясь найти нужные слова. - Но удовлетворит ли это тебя? Ведь я не совсем твой!

   - Ну, да, я знаю! Но, не важно! Сейчас ты мой!

 

   Сказать ли ей, что даже сейчас он не полностью её? Даже, напротив, лишь в самой малой степени! Что это? Угрызение совести? Разве он не свыкся с тем, что раскаяние в содеянном - вещь бесполезная? Надо думать не о содеянном, а о будущем. Но, что же делать?..

 

   - Виталик, разве жена ничего не знает? Совсем ничего? Как смешно. Я думаю, ты знаешь, что она просто глупа, твоя жена!

 

   Конечно, надо защитить его Ольгу! Это обида! Но не является ли самой большой обидой факт его измены? Чего же требовать от Зои?.. Однако Ольга ничего не знает, следовательно, и не оскорблена?

 

   - Мне кажется, хорошо, что она ничего не знает! По крайней мере, она не страдает!

 

   Зоя смеётся.

   - Ты хитрый, Виталик! И сам не замечаешь, что придумал себе подходящее оправдание? На первый взгляд ты кажешься святым! Ты лучше, чем другие?

   - Это важно для тебя?

   - Для меня? Нет, мне абсолютно всё равно! Но будь я твоей женой, я бы уже давно от тебя ушла!

 

   Зоя отворачивает одеяло и спускает на пол голые ноги. Ноги некрасивые, особенно без чулок. Икры слишком выдаются, и вообще ноги слишком толстые. Она находит носком правой ноги туфлю и вставляет в неё ступню. Виталий с трудом сдерживает неприятное тошнотворное чувство. Не глядя на Зою, он начинает медленно одеваться.

 

   - У меня не было достаточно времени, чтоб спросить тебя, - говорит Зоя, закалывая булавками чёрные волосы, - намереваешься ли ты и дальше печатать статьи Ивагина в стенгазете?

   - Ты классически выражаешь свои мысли! - иронизирует Виталий. - У тебя не было времени! А сейчас у меня нет достаточно времени! Мне надо уходить.

   - Тебе не понравилось, что я заснула?

   - Какой пустяк! Я намекаю на другое! Меня интересует направление развития нашей близости.

   - А именно? - суживает глаза Зоя.

   - Прежде мы много обсуждали разные серьёзные темы. Ты могла бы вспомнить, что я много рассказывал тебе о моих проектах.

   - А теперь?

   - Теперь сама видишь.

 

   Зоя качает головой.

   - Тебе не нравится? Я никого на верёвке не держу. Я только хотела посоветовать тебе кое-что. Если ты рассчитываешь оставаться редактором газеты, если тебя интересует сооружение метрополитена, если ты желаешь попасть за границу, перестань помещать такие глупые статейки!

   - Это совершенно бессмысленно, Зоя! - возмущённо восклицает Виталий и начинает бегать по комнате.

   Зоя берёт с полки жестяной чайник и идёт на кухню. Виталий понимает, что она начала этот разговор не бесцельно. Он подходит к окну. Внизу, словно картина в ярмарочной панораме, простирается Страстная площадь. Можно различить два яруса: нижний, сплошь залитый жёлтым светом, и верхний, освещённый только отблесками верхних огней. Мостовая покрыта грязным снегом. Циферблат часов на новом здании "Известий" висит высоко в воздухе. Ниже жмутся друг к другу какие-то тёмные слепые домишки. Взгляд выхватывает только маленькую старинную церквушку монастыря, на которую падает весь свет фонарей и фар трамваев, такси и автобусов. Памятник Пушкину стоит в тени. Но живописная группа торгующихся проституток находится в полосе ослепительного света проезжающих мимо автомобилей. Одна из женщин зябко прячется в тёплом меховом воротнике, другая, наклонившись и слегка приподняв короткую юбочку, поправляет чулки, третья доверчиво жмётся к мужчине, обнимая его, четвёртая, скучая, стоит в завлекательной позе, ожидая, пока шофёр подготовит автомобиль. Девочка примерно 14 лет в старом головном платочке, дырявом осеннем пальто и очень коротком платьице, высоко открывающем её худые ноги, боязливо прислонилась к мачте фонаря, чуть приоткрыв, словно в удивлении, некрасивый рот. За памятником в глубину, в перспективе, удаляются серебряные ветви деревьев.

   Зоя ставит чайник на стол.

   - Ну, ты дуешься? Мне ужасно не нравится, когда мужчина дуется. Пей!

 

   Виталий видит грязный чайник и думает, что Ольга бы очень страдала, если бы не смогла вычистить чайник к приходу гостя.

   - Зоя, прошу, скажи мне, кто ещё из наших мужчин бывает у тебя?

   Зоя суживает глаза.

   - Хитрец ты, Виталик! Почему же я должна это сказать? Я же не спрашиваю, какими женщинами ты овладел?

   - Не об этом речь! Мне просто хочется знать, кто именно.

   - Не скажу, Виталик! Не проси!

 

   Виталий бросает взгляд на фотографии, но никто не напоминает кого-либо из сотрудников Мосхозупра.

 

   - Жаль!

   - Почему?

 

   Виталий не отвечает. Зоя чувствует, что его захватывает настроение грустное, тёмное, почти злое. Она берёт со стены гитару с красной ленточкой в верхней части. Голос у неё приятный, мягкий, как бархат. Но важен даже не голос. Важно то кокетство, с каким она смотрит Виталию в лицо.

 

В лес заманила бы я вечером тебя,
Заколдовала бы там над огнём.
Беспомощен ты против колдовства, о гой!
Нравишься ты мне, дорогой, ой, ой, ой!.

 

   Зоя укоризненно качает головой, ибо Виталий даже не желает её слушать. Нет, он решительно бестолковый! Тогда она меняет тему.

   - Как обстоит дело с заграницей? Купишь ли ты мне шёлковые чулки? И пудру "Коти"?

 

   Она тихо наигрывает мелодию цыганского романса. Это - одна из болезненных слабостей Виталия. Цыганские романсы обычно верно действуют на него.

 

   - Объясни мне, прошу, - говорит он, сопротивляясь, - что означает эта охота на Ивагина? Ещё недавно ты была на нашей стороне. Неужели всё это только потому, что он рабкор и вскрывает мерзости?

   - Тебе же известна моя точка зрения.

   - Что следует? Почему ты не проявляешь себя в партбюро?

 

   Зоя пожимает плечами.

   - Как может один голос противостоять всем?

   - Но ведь раньше он влиял?

 

   Зоя склоняется над гитарой и подтягивает ослабевшие струны. Вместо ответа она начинает петь в манере эстрадной певицы:

 

Я знаю, дорогой,
Ты меня не забудешь,
Черноокую Елену!
Днями и ночами, никогда не перестанешь
Странствовать по ровным полям!..

 

   Виталий поднимается.

   - Зоя, почему ты ничего не отвечаешь?

   - Что же ответить? - резко прерывает Зоя. - Разве это твоё дело?

 

   И в полный голос запевает народную шуточную песенку:

 

Измучившись от любви,
Бросилась я в воду!..
И три часа плавала
Из-за этого дьявола!..

 

***

 

   Я заканчиваю главу и замолкаю, сражённый видом Алисы, из глаз которой текут обильные слёзы. Передо мной листок бумаги: "Няня наблюдает за нами. Мне стыдно, но нет сил противостоять. Вы пишете не роман, а дневник. Это ясно с самого начала. Как вы могли забыть имя девушки, которой послали открытку с парохода? Это имя - Алиса Берг!"

 

   Щёки и лоб у меня горят, и я не знаю, что делать. Старуха не уходит. Она только шумно вздыхает и назидательно произносит:

   - Вы описали очень плохую женщину. Очень, очень плохую!

 

   Снова начинаю копаться в портфеле.

 

   - Что вы ищете? - наконец спрашивает Алиса с дрожью в голосе.

   - Вчера я написал открытку жене. Но она до сих пор в портфеле. Удивительная рассеянность!

 

   Найдя открытку, я снова засовываю её в портфель. Алиса молчит. Её взгляд остановился на каком-то невидимом объекте. Затем я так же автоматически достал из кармана часы и тут же, не взглянув на них, положил обратно.

 

   - Который час? - спокойно спрашивает фрау Марта.

 

   Я снова достаю часы.

   - Скоро восемь.

   - Ага! Ведь в восемь будет выступать Шварц. Будет интересно!

 

   Я подёргиваюсь. Да, именно сегодня это будет!

 

   В полном цветов дворике скрипит калитка, и приближаются чьи-то шаги. Вот и он! Начинается! Но следует стук в дверь и, толкнувшись в потолок, в комнату входит Эрих.

   - Здравствуйте, товарищи! Есть ли у вас пиво? Нет? Не важно! Я принёс!

   Он выставляет на стол две бутылки.

   - Пошли старую купить колбасы! - говорит он Алисе. - Мы устроим товарищеский ужин!

 

   Я прихожу в замешательство. Ещё больше озадачена Алиса. Она усаживает гостя.

   - Ну, хорошо, я согласна! Устроим ужин. Я сейчас вернусь.

 

   Она скрывается в кухне. Эрих наклоняется ко мне.

   - За мной всю дорогу следовал какой-то полицейский офицер. Очень подозрительный тип!

   Я обеспокоенно смотрю на Эриха.

   - Зачем вы пришли? Вы уже бывали у Алисы?

   Эрих барабанит пальцами по столу.

   - Нет!.. А вы?

   - Я, да... Иногда, но...

   Эрих не даёт мне закончить.

   - Вам известно о сегодняшнем выступлении Шварца? Да? И вы знаете, что произойдёт?

   Я молча киваю головой.

   - У Алисы есть радио, - заканчивает Эрих.

 

   Но мне кажется, что его визит преследует ещё какую-то цель.

 

   - Это действует Отто, - кивает Эрих в сторону радиоаппарата и одевает наушники.

 

   Входит Алиса с побледневшим лицом. Рядом с ней Рейнхольд. Эрих резко двигает стулом.

 

   - Познакомьтесь, господа! - предлагает Алиса неестественно громким голосом.

   Рейнхольд острым взглядом скользит по лицам и медленно протягивает руку.

   - Вас я уже видел! - говорит он мне.

   - Да, я вас тоже! Даже трижды!

 

   Эрих сдвинул брови.

   - Господин лейтенант, кажется, прибыл с тем же поездом, что и я?

   Готцке враждебно оглядывает Эриха.

   - Да, да, вы правы! Не предполагал, что мы направляемся в один и тот же дом! Это и есть ваша комната, Алиса?

   - Как видите, Рейнхольд! Прошу садиться! Что же вы стоите? Я сейчас скажу няне. Она будет рада видеть вас!

  

   Алиса опять исчезает на кухне, оставляя нас одних. Несколько минут царствует тишина. Эрих сидит с наушниками. Рейнхольд достаёт серебряный портсигар и предлагает сигары. Я отказываюсь, Эрих берёт.

   - Что передают? - спрашивает Рейнхольд.

   - Сейчас выступает редактор "Форвертса" господин Шварц, - сухо отвечает Эрих.
   (Слева смотрите скульптурную группу Иннокентия Жукова "Форвертс" - Э.Б.)

   - Ах, так? - рассеянно замечает Рейнхольд и протягивает руку, чтоб взять "Правду".

   - Удивительный это язык, - оборачивается он ко мне. - Не правда ли?

   Я пожимаю плечами.

   - Для нас, русских, он не кажется удивительным!

   - Так вы русский? - суживает глаза Рейнхольд.

 

   Со стороны, я полностью владею собой, но внутри всё во мне ужасно напряжено. Я, Эрих и Рейнхольд. Советский инженер, немецкий рабочий и офицер полиции. Разве проблема личного счастья одинаково стоит перед людьми совершенно чуждых миров и мировоззрений?.. Странно, что Алиса не считает нужным сейчас же прогнать этого полицейского!..

 

   В комнате только три стула. Рейнхольд поднимается и уступает Алисе место. Она отказывается, включает висящий возле зеркала небольшой тарелкообразный громкоговоритель и садится на кровать. Со стены доносится негромкое шипение, напоминающее граммофонный диск. Потом следует ясно различимый, но далёкий голос:

 

   - Можно ли обеспечить мир, если правительство собирается выделить 500 миллионов марок на строительство броненосца, отказываясь уступить даже сотую часть этой суммы на питание бедных детей? Это решение вызвало сильнейшее возмущение трудящихся масс. Поэтому они приветствуют кампанию всеобщего голосования против строительства броненосца.

 

  Лицо Рейнхольда искажается.

  - Не понятно! Неужели редакция "Форвертса" так поменяла свою политику?

 

   В голосе молодого офицера звучит искреннее недоумение. Все остальные хранят молчание. Алиса, словно озябнув, накрывается шалью. Глаза Эриха удовлетворённо светятся. Я напряжённо слушаю. Тарелка продолжает безразличным голосом рассказывать о нищете немецкого пролетариата, бедных и средних слоёв крестьянства и даже некоторых категорий буржуазии. Невидимый оратор говорит о пропасти, разделяющей кучку купающихся в золоте богачей и огромные массы остального населения. Он рисует картины будущей войны и подчёркивает необыкновенное миролюбие Советского Союза.

 

   Губы Рейнхольда насмешливо кривятся. Он оборачивается к Алисе:

   - Фрейлейн Алиса, могу ли я попросить вас выключить аппарат?

   - Почему же, Рейнхольд? Выступление интересное!

   - Она права, - дымя сигарой и не снимая наушников, поддакивает Эрих. - Я никогда прежде не слышал от Шварца таких умных выступлений!

 

   - Очень сожалею, - пожимает плечами Рейнхольд. - В таком случае я вынужден уйти.

   - Почему? - поднимает глаза Алиса.

   - Не могу же я слушать спокойно всякие глупости!

   - Но это ведь только радиовыступление! - вставляю я слово.

   - Извините, господа! - взволнованно повышает голос Рейнхольд, - я приехал к фрейлейн Алисе, а не к вам!

   - Если мы мешаем господину лейтенанту, мы можем уйти! - поднимается с места Эрих. Не сняв ещё наушники, он гасит недокуренную сигару, бережно заворачивает её в бумагу и кладёт в карман.

   - Не ссорьтесь! - говорит Алиса. - Рейнхольд, вы не должны упорствовать из-за пустяка.

   - Очень хорошо, - не слушая её, продолжает Эрих, - что радио наконец заговорило о броненосце. Ведь грешно замалчивать такую важную кампанию! Уже несколько дней длится голосование, а радио молчит. Одновременно услужливо сообщает всякие бессмыслицы!

 

   Рейнхольд тоже поднимается.

   - У нас нет тем для бесед! - холодно выговаривает он, глядя прямо на Эриха.

 

   Эрих снимает наушники и быстро выпивает пиво. Затем поворачивает выключатель, и тарелка замолкает на полуслове.

   - Геноссе, нам не по пути?

 

   Я нерешительно смотрю на Алису; она покусывает губы, опустив глаза. Протягиваю ей руку.

   - До свидания, Алиса!..

 

   Над огородами уже плывёт голубой вечер. В зелени прячутся комки тьмы. Словно сложенные из игральных карт маленькие домики сверкают глазами керосиновых ламп. Под ногами похрустывает песок. Идём быстро и молча. Эрих глубоко засунул руки в карманы и докуривает сигару. Я напряжённо смотрю перед собой.

 

   - Вы поняли? - наконец бросает Эрих.

   - Ничего я не понял! - отвечаю, не глядя на него

   - А я всё понял.

 

   Выйдя из огородов на освещённую улицу, я задерживаюсь у почтового ящика. Тут я вынимаю из портфеля открытку. Секунду держу её над отверстием ящика, затем быстро отвожу руку, рву открытку и бросаю обрывки в урну.

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)