КОШЕЧКИ

 

 

 

   … сентября 1928г.

 

   Я очень любопытен в отношении достопримечательностей. Ненасытно моё желание всё увидеть, всё пощупать, ничто не пропустить. А Берлин - богатейший город! В нём столько музеев, картинных галерей, выставок, дворцов! В нём столько театров, кинотеатров, варьете! В нём столько интереснейших учреждений! Сколько времени нужно, чтобы хотя бы обежать известные музеи и зелёные аллеи подстриженных садов.

 

   Алиса - мой верный товарищ, руководитель и организатор всех экскурсий. Пухлый список экскурсий, который содержит сотни записей, висит над её кроватью и ежедневно напоминает, чья очередь. Вчера - архибуржуазный Адмиралс-паласт, сегодня - пролетарская постановка на Народной сцене ( вроде "Дочери труда" или "Зелёного домика" ), завтра - оперетта "Баядера" в Метрополь-театре, послезавтра - советский фильм "Мать" в каком-то пригороде, а затем - мастерское произведение буржуазного кинематографа "Варьете" с красавицей Лией Путти в главной роли. В моей записной книжке вписано:

   Понедельник - Государственная прусская библиотека
   Вторник - Художественная выставка на Лехтер-банхоф
   Среда - Морской музей и обсерватория в Трептове
   Четверг - Выставка в Доме художника
   Суббота - Ботанический сад
   Воскресенье - Замок на Потсдамерштрассе

 

   И параллельно надо было работать, внимательно следить за текущей политикой и посещать друзей-краснофронтовцев. Когда-то надо было навещать и Алису, и на это мне тоже нужно было время. Сейчас у меня невольный отдых. Строительные рабочие бастуют. Сооружение новой линии метро прервано. Я свободен в течение многих дней.

 

   В ощетинившемся башнями замке хранителем служит старый императорский привратник. Его седая голова почтенна, а глаза строги. Он сухо напоминает мне, что необходимо снять головной убор, неуважительно косится на Алису и ведёт нас по ковровым дорожкам, следя, чтобы мы не портили подошвами дорогой паркет. Вот тронный зал. Он самоуверен и расфранчён как любимец императора или вельможа. Я боюсь заглядывать в высокие зеркала. Они непременно отразят мою неуклюжую, неэлегантную, неловкую фигуру, не гармонирующую с безмолвным сиянием дворца.

 

   - Смотрите, - вполголоса говорит Алиса, указывая на полутёмную комнату, утопающую в гобеленах. - Я вижу там образец старинного русского домика.

 

   - Проходите сюда, - говорит хранитель, - здесь есть подарки иностранных государей. Эти настенные часы в форме старинного русского замка с искусным зеркалом подарены русским царём предкам императорского величества в 1667 году. Обратите внимание на эмалированный циферблат и зеркало. Таких зеркал теперь не найдёшь.

 

   На волосяных тканях гобеленов сражаются, стреляют старинные пушки, а солдаты с большими усами и в треуголках умирают, сражённые пулями. Я задерживаюсь на минуту перед коврами.

 

   - Странно, - говорю я, - что убийство по долгу до сих пор не рассматривается как преступление!

   - Это звучит несколько пацифистски! - замечает Алиса. - Долг разнообразен.

 

   Она пристально рассматривает библейскую сцену, изображённую на огромном ковре.

 

   - Вот тоже долг: религия! То есть для некоторых. Но у пролетариев нет другого долга, кроме долга перед рабочим классом. Знаете ли вы, что на этой площади, где мы сейчас находимся, полиция несколько раз расстреливала коммунистов? Как они должны были реагировать?

 

   - Коммунисты - враги отечества, мой господин и моя госпожа! Они уничтожают культуру и красоту, они приносят варварство и грубый материализм. Посмотрите на эти игральные карты! Они сделаны из металлических пластинок. Это рекорд искусства! Посмотрите на эту голубую вазочку, гранёный стакан, хрустальный бокал!.. Вы обратили внимание на эти янтарные украшения?.. Коммунисты всё это обезобразят или совсем уничтожат. Они разворуют драгоценности, унесут домой ковры, станут пить вино из этих бокалов и играть в эти карты! Они испортят этот чудесный паркет, а дворец превратят в какой-нибудь большевистский клуб!

 

   Старик очень взволнован. На его жёлтых щеках появились пятна лихорадки, а глаза увлажнились. Я успокаиваю его.

   - Не думайте так, дедушка! Я приехал из Советского Союза. Там много похожих дворцов, особенно в царских поместьях, в Петергофе, в Гатчине, в Царском селе. Дворцы очень похожи на этот бронзой, золотом, зеркалами, паркетом, чехлами, гобеленами. Всё осталось нетронутым! Даже дворцовые церкви, в чьих алтарях висят зеркала и сохраняются косметические туалетные принадлежности их императорских величеств!

 

   Старик не хочет верить. Он подозревает, что я самый обычный русский эмигрант, который насмехается над старым человеком.

 

   - Скажу вам больше, - убеждаю его, скользя рассеянным взглядом по японскому ковру, украшающему так называемую девичью комнату. - Ваши посетители ходят только по специальным коврикам и не могут ходить по паркету, они стеснены и не всё могут хорошо видеть. Вам нужно учиться у большевиков! У нас вы можете ходить где угодно, но перед входом вы обязательно одеваете холщовые туфли. Паркет не портится, а люди видят всё вблизи!

 

   В Старом музее, глядя на опухшие детские головки римских старцев, я скривился.

 

   - Некрасивость в искусстве не нравится мне так же, как в жизни! Если в жизни её можно терпеть, ибо она трудно устранима, то зачем же её переносить в искусство?.. В моём романе ничто не отвратительно!..

   - Ваш роман, весь, вы прочтёте мне в следующий раз! - говорит Алиса. - А по поводу вашего высказывания я думаю, что оно проистекает из вашего дилетантства в вопросах искусства. Разве в СССР не любят древнее искусство?

   - О, нет! В СССР больше, чем где-либо, заботливо собирают всё, что связано с историей. Я же говорю о своём собственном вкусе!

 

   Внезапно я останавливаюсь перед древней статуей в человеческий рост, представляющей обнажённую девушку. Несколько секунд я восхищённо рассматриваю её.

 

   - Жаль, что такие скульптуры являются только исключением! - говорю я с сожалением.

   - Вам это надо обдумать! - сдержанно замечает Алиса.

 

   А меня охватывает хорошее настроение. Меня забавляет столь почтительное отношение Алисы к вопросам искусства. Проходя мимо античной римской статуи с отбитым носом, я иронично повёл головой. Встретив вторую статую с отбитым носом, я неодобрительно покосился, а остановившись перед третьей подобной статуей, я пожимаю плечами. Рассматривая с серьёзным видом мифологическую картину, изображающую лесных духов, я сдвигаю брови и громко говорю:

   - Стыдно! Сатир пьёт, а нимфа только смотрит ему в рот!

 

   Алиса смеётся. Какая-то седовласая дама наводит на неё лорнет. Посмотрев на даму с притворным страхом, я увожу Алису в следующую комнату. Здесь я бросаюсь в кресло и тут же вскакиваю, словно сел на булавки.

   - Кажется, эта мебель выставлена здесь в качестве экспонатов!

 

   Я заставляю Алису безостановочно пробежать несколько залов с почерневшими древними картинами, делая попутно непочтительные замечания о пожелтевших Афинах, Афродитах и Центаврах.

 

   В зоологическом саду меня очаровывают кошки. В разных позах они сидят в своих клетках. Некоторые сердито сморщили мордочки и напоминают маленьких львов, другие сверкают глазами как тигрята, третьи в хорошем расположении духа лежат на полу и мурлычут, только что насытившись. Одни коты мягкие, как гобелены в замке, другие гладкие и облизанные, как берлинские мостовые. Львята, тигрята и коты так похожи друг на друга, что в них можно ошибиться. Я с ними ласково разговариваю. Подхожу к африканской кошке и сочувственно спрашиваю:

   - Кошечка, прошу, ответь, от какого пса ты взяла голову, и как тебе удалось это сделать?

 

   Кошка с собачьей головой немного сузила жёлтые глаза. Отвечает вместо неё угрожающим мяуканьем её сосед, огромный кот "Каракас", что вдвое крупнее своих собратьев.

 

   - Советую вам, - смеясь, говорит Алиса, - вступить в Общество друзей кошек!

   - С удовольствием! Такое существует?

   - Конечно! Если есть Общество друзей собак, почему же не быть Обществу друзей кошек? Это очень почтенное и вполне законное общество, не способствующее свержению существующего режима!

 

   В зоосаде, развлекая посетителей, соловьи соревнуются с эстрадными певцами, а обезьяны - с артистами балета. Они менее грациозны, зато и менее требовательны. Обезьяны не требуют, чтоб публика им аплодировала. Они сами себе аплодируют. Здесь есть разноцветные обезьяны. Наиболее красивы серебристо-зелёные, а самые отвратительные имеют непотребно красные задницы, которые в обезьяннем обществе не нуждаются в маскировке. Я очень смущаюсь в присутствии Алисы от такого постыдства, но под влиянием неприятного ощущения, между прочим, замечаю:

   - Здесь одинаковые повадки, что в зоосаду, что в Адмиралс-паласте!

 

   Обезьяны не только актёры, но хорошие родители и работники. Здесь можно наблюдать самые нежные сцены детского кормления или заботливого вычёсывания насекомых из маленьких головок. Старшие братья катают младших в колясочках или качают их в кресле. Старшее поколение развлекается ездой на велосипеде, физкультурой и гимнастикой на снарядах. Изящные хищницы - африканские гиены и шакалы - словно родовитые берлинские мещанки, смотрят из своих клеток ласково-томными глазами.

 

   Я приветствую "соотечественников", кавказских баранов:

   - Добрый день, товарищи, добрый день, мои дорогие! - В широком приветственном жесте я снимаю головной убор.

 

   Алиса совсем развеселилась. Не в силах удержаться, она смеётся, не обращая внимания на почтенную публику. Дружным блеянием отвечают мне египетские гладкошерстные белые овцы с чёрными головами. Они упёрлись лбами в решётку и с надеждой на освобождение смотрят на посетителей.

 

   - МОПР! Где ты?.. Откликнись, МОПР!.. - огорчённо произношу я.

 

   Следующими соседями были розовые жирафы с коричневыми пятнами. Они в чём-то похожи на подъёмные краны или высокие подъёмники над колодцами в русских деревнях, называемые там журавлями. Далее располагались антилопы, один вид которых напоминает лошадей, а другой - коров.

 

   С белой арки моста в стиле барокко мы изучаем жизнь искусственного озера. Вот суетятся морские крысы, вот величественно проплывают белые лебеди с чёрными головками, как у египетских овец. Гуси не кричат, а красиво поют. Птичий мир на берегу издаёт разноголосые трели. Фазаны сидят на крышах птичьих дворцов. Одни сверкают золотым опереньем, другие серебрятся в солнечных лучах, третьи украсились бриллиантами. С ними пробуют соревноваться самые обыкновенные яркоцветные петухи.

 

   Страус с ножным протезом, словно безногий инвалид-задира на ярмарке, прыгает вокруг своего двуногого товарища, вызывая его на дуэль. Марабу, словно личный адъютант его превосходительства, важно обходит гроты, порицая их никчемность, и пессимистически оглядывает небольшие водопады. В Аквариуме, в душных жарких комнатах, на полу, в иле, где гниют водоросли, а лианы, сплетаясь друг с другом, запутались в собственных ветвях, лежат бездвижные аллигаторы с кусками мяса в пастях. В их глазах видится безмерная лень, а мясо в зубах остаётся несъеденным. За тонкими стёклами в зеленоватом полумраке, словно на экране, застыли болотные змеи. Одевшись в защитную кожу, они свились в комочки возле камней. Серые ящерицы дежурят в маленьких гротах и ловят мух так же ловко, как коты ловят мышей.

 

   - Теперь поехали ко мне! - говорит Алиса.

 

***

 

   Однажды зимним вечером, взглянув на пасмурное лицо Виталия, Ольга спросила:

   - О чём ты тоскуешь?

   - Я? - удивился Виталий. - Нет, я ни о чём не тоскую!

 

   Ольга вздохнула и, оставив Виталия одного, ушла на целый час на кухню. Он просидел этот час за письменным столом. Но работа не шла. Ольга вернулась из кухни и раздражённо спросила:

   - Молчишь? Почему ты молчишь?

   Виталий пожал плечами, отводя взгляд в сторону и не находя ответа.

 

   - Что это значит, Виталий? Ты не хочешь на меня смотреть? - голос Ольги задрожал. - Ты видишь, как я сегодня хороша! Я ждала тебя весь день! Я сегодня не ворчу, не ругаюсь!.. Ну, повернись ко мне лицом!.. Правда, я хороша?..

 

   Ольга серьёзно посмотрела ему в глаза.

   - Позволь, я немного посижу у тебя на коленях!

 

   Он неловко обнял её одной рукой.

 

   - Нет, ты меня не любишь!.. Я это вижу…

 

   Она поднялась. Не зная, что сказать, он тоже поднялся и направился к двери.

 

   - Виталий, ты мне ничего не можешь сказать?

 

   О, если бы он знал точно, что надо сказать! Повторить в тысячный раз шаблонные слова "Я люблю"? Он несколько раз нежнейше поцеловал её и, обняв, прижался к ней. Она улыбалась ему сквозь слёзы.

   - Дорогой! Прошу, не обманывай меня! Я так несчастна!

   И тут же:

   - Бог мой! Ты же голоден! Из-за этих слёз!.. Сейчас же садись за стол. Пообедай!… - она побежала к шкафу. - Я приготовила суп и котлеты. Садись, я сейчас принесу!

 

   Виталий остановил её несогласным жестом.

   - Потише, Оля, ты можешь разбудить Инну! Я сейчас не могу обедать. Я тороплюсь на заседание!

 

 

   … сентября 1928г.

 

   На Бюловплац находится серое 5-этажное здание. Этот дом есть сердце немецкого пролетариата. Отсюда по невидимым артериям мчится свежая кровь в рабочие центры, наполняя их желанием действовать. Широкая дверь ежеминутно открывается, впуская посетителей в краснофронтовской униформе и мягких зелёных сорочках с белыми воротниками. Суют сюда носы и беспокойные любопытные секретные агенты, но чаще всего сразу же отворачивают, не сумев даже учуять, как пахнет ЦК Коммунистической партии. Причина такого нелепого отворота - в здоровенном мужчине и не менее здоровенной собаке, неизменно дежурящих у двери. Если мужчина знает всех шпионов прусской столицы в лицо, то собака узнаёт их на расстоянии в полкилометра по запаху.

 

   Надо одолеть три лестницы. Тогда обнаружатся две комнатки, столь переполненные людьми, что ощущаешь себя в положении несчастной селёдки, о которой сложена широко известная русская поговорка. Здесь находится Берлинский районный комитет комсомола. Сюда меня пригласил, не знаю зачем, Эрих Шмидт.

 

   У двери здания я столкнулся с Отто и Рудольфом. Отто с фотоаппаратом через плечо появился из-за угла, поднял в приветствии кулак и проскользнул под руками едва успевшего подняться дяди Хуго. Собака, очень удивлённая такой скоростью, укоризненно мотнула головой, вильнула хвостом и с вопрошающим видом повернулась к Рудольфу. Рудольфу собака не нравилась. Стараясь быть от неё подальше и не задерживаться в дверях, он сунул дяде Хуго партбилет и резво ступил на лестницу.

 

   Эрих сидел в комнате и что-то диктовал стенографистке. Возле него терпеливо дожидались три комсомольца. Пользуясь малейшей паузой, они все набрасывались на него с изложением своих нужд. Отто был уже здесь и, держась в кильватере широкоплечего юноши в морской сорочке, убеждал его:

   - Понимаешь, Вальтер, у меня нет никаких причин сомневаться в успехе. Мы уже всё обговорили. Автомобиль у нас будет. А Шварц - настоящий идиот! Обмануть его ничего не стоит!

   - Ты к нему собираешься идти? - спросил Вальтер.

   - Да. Чтоб сфотографировать его по случаю предполагаемого радиовыступления. - Отто постучал по футляру аппарата.

   - Это первая проба. Потом мы позвоним ему, что за ним послан автомобиль радиостанции. И кончено! Шварц поспешит, делая 100 километров в час и всё удаляясь от Берлина.

 

   Рудольф в ту минуту, вероятно, думал, что Отто надо бы наказать за эту авантюру. Он очень сердито смотрел на Отто.

 

   На столе Эриха зазвонил телефон. Эрих оставил стенографистку и взял трубку. К нему сразу подбежали шестеро молодых людей.

   - Шмидт, Шмидт! - кричали ему со всех сторон.

 

   Эрих отмахнулся.

 

   - Алло! Комитет комсомола! Что? Шпандау снова требует докладчика? Товарищи, вам бы пора уже знать, что прежде…Что?.. Непредвиденный случай? Ну, хорошо! Ульман! - Эрих повернулся к Вальтеру. - Ты сейчас поедешь в Шпандау!

   - Они что, взбесились? - заворчал тот. - У меня доклад в Лихтенберге!

   - Не важно! Его ты тоже сделаешь!

 

   Ульман почесал затылок.

   - Ладно! - сказал он. - Сделаю! Но ты не держи меня здесь! Я жду корреспонденцию для нашего квартала!

   - Корреспонденцию? Существует же специальный почтовый ящик! Возьми там свою корреспонденцию!

   Вальтер развёл руки и постучал пальцами по лбу.

   - Я вижу, ты готов! Когда ты работал только в отряде, было лучше. Райком приведёт тебя в психушку! Что же ты, умная голова, думаешь, я бы ждал, если бы корреспонденция уже там лежала?

   - Чего же ты ждёшь? - поразился Эрих.

 

   Он не успел закончить. Какой-то паренёк вбежал в комнату и оказался перед ним.

   - Дай, чёрт тебя побери, помещение! Ты требуешь, чтоб мы работали по плану, но в наши часы комнату занимает агитчасть! И какая наглость! Они не уходят оттуда! Я прождал полчаса! Я больше не могу!

 

   Двое из ожидавших Эриха товарищей отталкивали вбежавшего, третий этим воспользовался и начал говорить о своём деле:

   - Послушай, Эрих! Где и когда мы собираемся организовать завтрашнюю встречу? Я спешу в типографию. Иначе не успеем в номер!

   - Сейчас, сейчас!

 

   Снова зазвонил телефон. Эрих протянул руку Отто. Тот понял без слов и, не ожидая объяснения, подошёл к телефону.

   - Товарищ Шмидт, - нетерпеливо позвала стенографистка. - Я жду!

 

   Эрих повернулся к ней, но между ними уже стоял Рудольф.

   - Ты? - удивился Эрих.

   Рудольф решил не терять времени даром.

   - Мне нужно с тобой поговорить! - быстро сказал он.

   - Я слушаю!

   Рудольф глянул на меня.

   - Секретно!

 

   - Я отойду! - я быстро шагнул к окну.

 

   Эрих сдвинул брови и уже собрался вновь повернуться к стенографистке, когда его остановил взволнованный голос Отто, который кричал в трубку:

   - Да, да, Штраубе! Вы говорите, что особенно виноват главный инженер? Рационализацию провёл он? А заработок упадёт сильно? О, так рабочие будут голодать! Мы не против самостоятельной забастовки молодёжи! Даже, наоборот, она подтолкнёт к тому же старших!

 

   - Дай мне микрофон! - сказал Эрих, но Отто оставил это без всякого внимания.

   - А как зовут инженера?! - спросил он, - в любом случае мы должны знать. Как? Кто?.. А, он социал-демократ!

 

   Так как Эрих замолчал, ожидающие вновь атаковали его, оттеснив Рудольфа. Сдвинув брови, он резко огрызнулся:

   - Подождите!

 

   Подойдя к телефону, он взял трубку из рук Отто.

   - Откуда вы звоните, товарищ? А, со стройки метрополитена?.. Хорошо! У вас главным инженером Берг? Как он выглядит? Старый? Он тоже живёт там? И его семью вы знаете? Сейчас же приезжайте в комитет! Да, я подожду!

 

   Эрих положил трубку и, не выпуская её из рук, постоял несколько минут молча, взглядывая время от времени на меня. Я дотронулся до его плеча. Он вздрогнул.

 

   - Наверно, это другой Берг, - громко сказал я. - Вы сомневаетесь? Но если даже тот самый, всё равно Алиса стоит вне подозрений! Разве нет?

 

   Он покачал головой.

   - Рудольф, - повернулся он к Рицу, который теперь с удовольствием наблюдал за смятением комсомольцев и больше не возмущался стуком пишущей машинки и шумом юных голосов.

   - Рудольф! - повторил Эрих. - Пойдём, поговорим!

 

   Они вышли из комнаты.

 

 

 

      П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

  1. Шпандау - название окраинного района и лесного массива Большого Берлина.
  2. Лихтенберг - один из окраинных районов Большого Берлина.

 

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)