Часть 1-я

 

 


  ПРОЕКТ ВИТАЛИЯ ЗОРИНА

 

 


   БЕРЛИН, …апреля 1928г.

 

 

   Воздух Берлина побуждает к сочинению. Он создаёт настроение. Как всякий интеллигент, я не могу сочинять без настроения. Вот, например, сквозь открытое окно видны узкая черепичная крыша, радиомачта, два мансардных окна и каминные трубы. Внизу - каменный колодец-двор и слышится песня про Степана Разина. Знакомая мелодия звучит удивительно трогательно. Пальцы искусного гармониста творят из неё то мягкую, сладостную музыку, то сильный, могучий протест. У гармониста нет ног и он стоит на каких-то странных, очень тонких и коротких обрубках.

 
    Меня охватила неожиданная дрожь. Я вдруг вспомнил один осенний вечер. С этого ноябрьского туманного вечера я и начинаю свой роман.

 

***

   Холодный ветер грустно завыл под мостом и со свистом взмыл вверх сквозь литое ограждение. Закачался единственный бледно-зелёный фонарь. Вверху заскрипели и жалобно загудели металлические нити проводов. По чёрной поверхности Яузы, скрываясь от чьего-то преследования, быстро проскальзывали полосатые пятна. Гонимый ветром с неистовым звоном перебежал мост трамвай. Судорожно изгибаясь, к его стенкам клеились тёмные силуэты. Цепкие руки хватали одна другую, несколько ног повисло в воздухе. На площадке послышалась брань и кто-то закричал: "Проходите же, товарищ, я падаю!" Вагон скрылся за углом.

 
    Безжизненная луна, охваченная двойным цветным кругом, оставалась неподвижной. Неподвижным был её бледный свет, падавший на скованную льдом землю сквозь пощипывающий морозный воздух. Неподвижен был и укрытый тёплой накидкой милиционер на углу улицы. На мосту, над речной глоткой, замерла немного согнутая мужская фигура. Человек стоял здесь уже давно. Усталыми глазами он провожал пробегающие мимо него вагоны и неодобрительно покачивал головой. Иногда он поворачивался к реке и молча смотрел на тёмную воду. Взгляд его был несколько удивлённым, будто его занимала мысль: почему эта речонка до сих пор не замёрзла?
Ветер рванул воротник его плаща. Сорвав две пуговицы, он открыл молодое лицо с серыми глазами, прямым носом и большими губами. Человек выглядел усталым, как будто не спал несколько ночей.

 
    Вероятно, Москва была очень далеко. Здесь берега были уставлены фабричными трубами и безмолвными в это время корпусами заводов. Индустриальный рисунок тёмной причудливой каймой разрезал багряный небесный отблеск московских огней. Словно глухой стеной он отделил бесчеловечность, тьму и безмолвие от сияющего и шумного центра.
   Человек привычным движением ухватился за ручку подошедшего трамвая и повис на подножке. Вагон резко рванулся с места. Сильно болтаясь, он покатился вперёд. Дорога была неблизкой. На каждой остановке вагон атаковали неистовствующие толпы народа, а кондуктор вопил: "Места нет! Вагон отправляется!" Никто не выходил. После долгого висения человека подняло на верхнюю ступеньку толчком нижестоящего. Теперь внизу была миниатюрная женщина с сумочкой в руке. Её глаза смотрели боязливо.

 

   - Виталий! - сказал себе человек мысленно, - Эта женщина не вынесет такого!

 

   Он попробовал спустить ногу вниз, но женщина испуганно закричала:

   - Что вы делаете? Вы столкнёте меня!

 

   Он посмотрел на неё через плечо и вернулся на верхнюю ступеньку.

   - Наверно, телефонистка, возвращающаяся после вечернего дежурства. Возможно, её ждут дети, а мужа нет!.. - почему-то предположил он. И в тот же момент он ощутил в груди что-то тяжёлое и болезненное.

 

   Он вспомнил летнюю ночь недалеко от Москвы. Благоухающее поле, мокрая трава, рожь, тропинка, тишина… И внезапно проникающая в сердце тоска. Он возвращался со станции на дачу. Задевая прутиком головки придорожных васильков, он мечтал о скорой встрече с женой. В голове звучали голоса. Он ещё ощущал возбуждение горячей дискуссии. Только что он участвовал в споре о метрополитене. Его не поддержали. Сейчас у него было большое желание высказать некую мысль и добавить нечто упущенное и очень важное. В то же время его околдовали глубина и темнота тёплой ночи. Мысли замерли и он видел только край поля, мост, который предстояло перейти, и близкие домики. Дочурка уже спит, а Ольга готовит чай, торопясь к его приходу закончить хозяйственные дела. На веранде - керосиновая лампа с зелёным колпаком и чайные принадлежности. Внизу песчаная тропинка петляет среди кустов и цветочных грядок. Если Ольга уже приготовила чай, то, возможно, вышла в спящее поле и ждёт его там, ласковая, нежная, тёплая.

 
    А полевая тропинка выбежала изо ржи и привела его к железнодорожному мосту. Он сам не понял, зачем и почему остановился на мосту. Рельсы были совершенно бесшумны. Длинный ряд жёлтых мерцающих огней убегал к горизонту. Возле маленькой станции шипел одинокий паровоз. Затуманившимися глазами Виталий смотрел на дрожащие огни и неясные мысли заполняли его голову.

 

   Вот он закончил университет и стал инженером. Мечты исполнились. Электричество, которое с детства владело его вниманием, перестало быть тайной, запертой в сказочном сундуке. Это открыло ему возможности самой интересной и разнообразной работы… Он получил должность в Мосхозупре и по собственному желанию разрабатывает проект метрополитена. Ольга тоже должна быть довольна. Четыре года они жили только на его стипендию. Теперь у него хотя и небольшая, но более или менее достойная зарплата. Ольга может быть спокойна за завтрашний день. Жизнь, освобождённая от мучительной бедности, возвращается к истокам их любви.

 

   Увы! Работа кажется ему бесплодной. Весь трест враждебен метрополитену. Эскизы, которым отдано столько бессонных ночей, положены на полку и покрываются пылью. И Ольга устала! Она привыкла видеть жизнь такой серой! Всё реже слышится её смех и глаза становятся слишком серьёзными. Когда он начинает шутить, она прерывает его строгим пожатием плеч. Ласка приносит радость только на минуту. Ольга не хочет верить в будущее. Виталий получает пока небольшую зарплату и у них ничего нет. Всё износилось, всё надо чинить. Многое надо купить. Даже дача, так необходимая ребёнку, означает новый долг. Сколько времени требуется на восстановление сил и энергии! Их здоровье ведь не улучшается: у него воспаление дыхательных путей, она заработала женские болезни из-за абортов и тяжёлой работы. Молодость кажется сном, никогда не бывает реальностью. Любят ли они ещё друг друга? Могут ли они ещё любить?

 

   Этот вопрос появился воровски и как будто подлый убийца всадил в спину Виталия острый нож. Он сжался и, сразу перестав думать о зелёном колпаке и тёплом чае на веранде, начал внимательно прислушиваться к тому, что происходит в нём самом. И хорошо ощутил, что оттуда что-то уходит. Уходит с болью, навсегда… Покидая домашний очаг, жилище, комнату, где они жили многие годы и где всё - родное и дорогое, люди с огорчением смотрят на голые стены, грязный, неподметенный пол, на лампочки, что так одиноко висят в воздухе. А возле порога, не имея сил переступить его, как обычно, как всегда задерживаются на минуту, бросают взгляд назад и комната кажется трогательно жалкой. Кажется, что она выражает немой упрёк, немую мольбу. Так взглянул Виталий на своё сердце и понял, что оно пусто. Из него ушло столь яркое когда-то чувство.

 

   Четыре месяца прошло с того дня и жизнь убедила его в неизбежности рокового конца. Ольга раньше надеялась, что потом они заживут лучше. В годы его учёбы было трудно, но она ожидала вознаграждения. Увы, оно имело жалкий вид. Она также должна была много работать и всё также получала мало радости. Теперь она уверовала, что лучше жить они не будут никогда. Поэтому на её молодое овальное лицо легла прозрачная бледность, суровые морщины резко опустили уголки тонких губ, а в серых красивых глазах появилось выражение безнадёжности. Тогда Виталий стал боязливо заслоняться от её холодного скептицизма. Он становился всё более далёким от неё, всё более углублялся в работу, занимался книгами, журналами, проектами, эскизами. Всё меньше ласковых слов находил он для строгой Ольги, всё меньше времени - для семьи. Так они становились требовательными друг к другу, молча ожидая, когда же мир одного будет понят другим. Они нервничали и понемногу забывали, что когда-то у них были светлые дни. За осенним туманом, холодным ноябрьским воздухом проявилась близость конца.

 

   Сильный толчок бросил его на окно вагона. Стекло со звоном разбилось на куски. В тот же момент дикий крик покрыл этот шум, падая со ступеньки и исчезая где-то под колёсами. Раненой рукой Виталий яростно дёрнул сигнальный шнур и выпрыгнул из вагона. Позади, на рельсах, лежало что-то тёмное и жуткое. Немного в стороне валялись пустая кожаная сумочка, рассыпанные дешёвые сладости и разбитая кукла. Виталий первым подбежал к жертве. Да, это она, та миниатюрная женщина, что стояла на ступеньке рядом. Она уже была мертва. Маленькое тело с беспомощно разбросанными руками. Из-под разорванной юбки виднелась белая с голубыми жилками кожа бедра. Собравшийся народ в страхе безмолвствовал. Сквозь молчание послышалась только одна фраза, произнесенная вполголоса:

    - На последних выборах депутатов мы передали наказ: построить в Москве метрополитен!

 

   Виталий вздрогнул. "Да, да, - подумал он, - да, да, необходимо сделать это как можно скорее!"

 

   В глубине улицы, тревожными гудками освобождая себе дорогу, уже резал темноту белыми глазами автомобиль Красного креста. Подобрав разбросанные сладости и куклу и передав их подошедшему милиционеру, Виталий стал проталкиваться сквозь толпу в направлении небольшой улицы.

 

***

 

   Воистину безрадостное чувство гнетёт меня сегодня. Столь печальное, что нет даже сил продолжать работу. Никак не могу избавиться от ощущения какой-то потери. Вот я смотрю на немногочисленную мебель комнаты моего берлинского друга, на его большую деревянную кровать с тёплым немецким пуховым матрасиком, на огромный шкаф, на портрет Ленина, как бы разрезанный острым лучом солнца, но ведь я ничего этого не вижу. Передо мной только печальные, полные слёз глаза женщины, с которой я ещё так крепко связан. В ушах звучит трогательный голосок:

   - До свиданья, дорогой папа!

   Прощаясь, в суматохе, я даже не поцеловал дочурку.

 

   Но граница ведь позади! Ведь в Cтолбцах польские солдаты отобрали вместе с моим паспортом и моё прошлое. Не дом, а далёкий фронт внезапно возродили в моей голове блеск и звон офицерских сабель и шпор.

 

   Да, было время! К Варшаве я приближался иначе. Помню, в сильный дождь мы преодолевали по шатающемуся, только что наведённому мосту вздувшуюся бурную реку. В быстро сгущавшейся темноте лица товарищей теряли знакомые черты. Ливень вымочил до костей. Над шумящими вершинами сосен гудели польские самолёты. Смертельно усталый, в тяжёлых мокрых сапогах я блуждал вокруг неслышно передвигающихся силуэтов, спотыкаясь о телефонный провод. Ночь я провёл в домике мясника. Там до утра кричали телефонисты, ежеминутно выбегали рассыльные и скрипели перьями писари при неярком свете свечей. Под утро я пробудился из-за ужасного грохота. На меня сыпались стёкла из окон. Я накинул плащ и, дрожа от холода, выбежал из дому. За рекой, прячась за кустами, к берегу бежали польские солдаты…

 

   Вот о чём я размышлял, сидя в скором варшавском поезде. А за большими окнами вагона-ресторана почти до самой столицы виднелся знакомый пейзаж: лес, поле, болото, поле, лес, грустные соломенные крыши. В ресторане польские мещане со страхом смотрели на коробку с печеньем в моих руках. Ведь на ней была такая ужасная надпись: "Большевик".

 

   Довольно, довольно! Кажется, я вновь обрёл подобающее расположение духа. Надо поспешить закончить главу, пока меня ничто не отвлекает. Ведь осталось добавить всего несколько слов.

 

***

 

   Улочка вывела его на бульвар. Здесь он слился с гуляющей, не вполне безукоризненной толпой. На лавках, закинув ногу на ногу, сидели женщины. Бульвар освещался только красноватыми огоньками папирос. Мужчины походя заглядывали в искусно подведённые глаза женщин или бросали насмешливое словцо, грубо смеялись. Толпа отдавала вином, дурной косметикой, затхлостью. Ни одну женщину не пропускали. Пьяное пение, брань, хохот, свистящие звуки гармоники - всё это многоголосие - старался заглушить ветер.


   Виталий пересёк Страстную площадь, вошёл в открытую дверь и стал подниматься по каменной лестнице. На четвёртом этаже неторопливо трижды нажал на кнопку звонка.

 

   - Зои Ивановны нет, - послышался недовольный женский голос из-за приоткрытой двери. Женщина хотела тут же закрыть дверь, но Виталий удержал её.

   - Она ушла на заседание?

   - Возможно! Откуда мне знать?

   Она закрыла дверь и сердито повернула ключ. Виталий с минуту постоял у закрытой двери, потом спустился по лестнице и пошёл в Мосхозупр.

 

 

   … апреля 1928г.

 

   Мне доставляет большое удовольствие работать в Берлине, а не в Варшаве <…> Она вызывает у меня гримасу отвращения. Ярко-цветный воинственный петух, обращённый клювом к стране Советов! Элегантные женщины в шёлковых юбочках и серебряного цвета чулках, безупречно одетые франты, позолоченные офицеры! <…> Берлин совсем другой. Он светлее. И проще. И теплее. Берлин начинается с симпатичных домиков, сложенных как бы из игральных карт. Когда я подъезжал, они летели мимо зеркальных окон нашего скорого поезда будто гонимые ветром. Все одинаковые, утопающие в зелени огородов, садиков и цветников. Это - рабочие колонии. Над ними порхают флаги: красные - коммунистические и трёхцветные - социал-демократические. Навстречу, радостно махая руками, бегут дети. Но вот начинаются каменные строения, запасные железнодорожные пути, фабричные трубы. Поезд летит по виадуку, обрушивая гром на асфальтовые улицы. Я заглядываю в окна вторых этажей. Вот тусклое здание главного полицейского участка. В конце улочки звякает трамвай. Под виадук пробегает грузовой автомобиль. Чуть позже наш поезд нетерпеливо шипит у городских платформ, чтоб через минуту вновь бросить нас вперёд. Наконец, паровоз вкатывается под стеклянные арки Силезского вокзала.

 

   Несколько лестниц, коридоров, живая немецкая речь, огромные светящиеся часы с 24-мя часовыми делениями. Тёмный асфальт, на котором я вижу своё отражение. Бесконечная цепь автомобилей. Бесконечный поток людей. Удивительные 2-этажные автобусы, похожие на модель-игрушку, когда-то подаренную мне бабушкой. Круглая стеклянная башенка на перекрёстке улиц и полицейский в зелёном. Прямо на площади - гигантская буква "U". Справа от неё непрерывно "заглатывается" человеческий ручей, слева такой же ручей "выплёвывается" из-под земли. Это - унтергрундбах, метрополитен.

   - Рот фронт, геноссе!- слышу громкий энергичный возглас из-за спины. - Что вас так восхищает?

   Я быстро оборачиваюсь. Передо мной стоит Эрих - высокий, широкоплечий, мускулистый мужчина в серой униформе борца Красного фронта. На смуглое лицо чья-то рука резко нанесла несколько борозд. Взгляд серьёзных глаз проникает в глубину. Над квадратным лбом ёжиком торчат из черепа короткие волосы. В нижней части левой щеки кожа стянулась тёмными лучами от старого рубца. Отсюда, очевидно, когда-то извлекли пулю.
   Мы с Эрихом знакомы около года. Он был в Москве. Но я с большим интересом, чем тогда, изучаю его лицо.

   - Добрый день! - весело говорю я, - я уже боялся, что меня никто не встретит. Стараюсь привыкнуть к Берлину. Очень смешно! Вон монахиня в белоснежном колпаке. Такое сытое розовое лицо у нас можно встретить только на антирелигиозных плакатах. Воистину, я вроде невидимки из романа Уэллса. Вот я стою, подпирая дверь, в центре европейской столицы. Ведь я гость из далёкого, чуждого, враждебного мира. Всё здесь не такое, как у нас. И я совершенно не такой. Всё происходит как на сцене. Я их всех вижу. Но они проходят мимо меня безразлично, не замечая, что перед ними стоит прибывший с другой планеты! Интересно!

   - Хорошо! - говорит Эрих, беря меня под руку и слегка подталкивая к букве "U". - Вы привыкнете. Пока познакомьтесь с моим другом: Алиса Берг, работница с фабрики "Осрам".

 

   Передо мной стояла девушка в униформе юнгштурма, с ремнём через плечо, лет22-х, высокая, со светлыми синими глазами и золотыми, как у Раутенделейн, волосами. Волосы сложены на затылке тяжёлым узлом. Черты её лица не были вполне правильными. Ощущалось некое несоответствие размеров небольшого, изящно вырисованного рта, немного выдающегося вперёд подбородка и большого открытого лба… Но ярко-багряный цвет её щёк, взгляд синих глаз и золотая рамка волос скрывают эти недостатки. Я вспоминаю фею из старой немецкой сказки. Униформа юнгштурма скрывает шею, плечи, руки, но вся фигура выглядит сильной и стройной. Девушка не худа, но и не толста. Имеет мягкие очертания. Она уже почти расцвела как женщина.

 

   - Вы мне кого-то напоминаете, товарищ Берг! - Я задумчиво и пристально изучаю черты её лица. - Но не могу вспомнить, кого именно!

   - Прошу вас, говорите просто Алиса, а не товарищ Берг! - Она смущённо улыбается, показывая маленькие сверкающие зубы.

 

   - Пока вы не найдёте комнату, - говорит Эрих, - можете пожить у меня. Мы так решили. Вас ведь интересуют борцы Рот-фронта? Мы устроим это с Отто, вон с тем сорванцом из Нёй-Кёльнского квартального комитета.

   - Не запрещено?

 

   Отто, беловолосый юноша со смеющимися глазами, живо возражает:

    - Э, геноссе, здесь многое запрещено! Моя жена Берта припомнила бы вам русскую поговорку (она изучает русский). Как у вас говорят? Сколько людей, столько вкусов?…

 

   Так меня встретил Берлин. По-дружески. И поэтому я верю, что здесь меня ожидает что-то большое и светлое, чего мне не хватало в жизни.

 

***

 

   Мосхозупр занимал огромное здание и список его служащих насчитывал сотни человек, начиная с высококвалифицированных специалистов и кончая курьерами и обслугой. Все его залы, комнаты и даже тёмные углы под лестницами были плотно заполнены работниками, которые скрипели перьями, щёлкали счётами или стучали на пишущих машинках. Масса людей приходила сюда ежедневно к 9 часам и покидала здание после 17.30 так быстро, словно все помещения охватывал огонь или ожидалась бомбардировка. Несмотря на огромное число служащих, партячейка в Мосхозупре была небольшая. Её возглавляли 4 человека, в т.ч. трое мужчин и одна женщина. В этот поздний час, когда Виталий пришёл к Зое и не застал её дома, бюро ячейки собиралось на заседание.

 

   В кабинете товарища Серебровского воздух был насыщен табачным дымом, а мягкие диваны и стулья, книжный шкаф, старинные стенные часы и дубовый письменный стол словно плыли сквозь тонкий муслин. Серебровский сидел на своём обычном месте, за столом, под объявлением: "Кончил дело - уходи." Он выглядел как председатель в кресле с высоченной спинкой, но председательствовал не он. Однако даже теперь, на вечернем партийном заседании, товарищи были преисполнены к нему такого же уважения, как при дневном свете. Стеклянное поле его стола украшала изящная бронзовая фигура обнажённой женщины. В руке она держала белый матовый шар, излучавший мягкий молочный свет. В этом свете лицо Серебровского походило на лицо трупа: такой бледной была морщинистая, хорошо выбритая кожа, и так сильно пожелтели его полузакрытые веки. Настойчиво пробивающаяся сквозь редкие чёрные волосы седина свидетельствовала по крайней мере о четырёх с половиной десятках прожитых лет. Глаза Серебровского, когда он переставал сонливо слушать и говорил сам, светились тускло и удивляли своим бесцветным холодом.

 

   - Как же решим, товарищи? - спросил он, равнодушно оглядывая присутствующих.- Вот Ивагин предлагает товарища Зорина.

 

   Все молчали. Секретарь ячейки Попов, мужчина с простым лицом, смотрел на Серебровского очень широко раскрытыми глазами. Однако это не означало изумления. Такой вид был у него постоянно. Инженер Винокуров, полный, среднего роста мужчина с пышными рыжими волосами, скромно опустил глаза. Молодой тощий техник, рабкор Ивагин, сдвинул брови и протёр очки уголком носового платка. Личный секретарь товарища Серебровского, Зоя Ивановна Шипова, зло улыбалась и смотрела на бронзовую женщину полузакрытыми карими глазами.

 

   - Может, отложим этот вопрос до следующего заседания? - нерешительно предлагает Попов. - Надо прежде этого Зорина прощупать !

 

   Ивагин нервно стукнул костяшками пальцев по толстому стеклу стола и поднялся.

   - Никак не могу понять, в чём дело! Если Зорин не может редактировать нашу стенгазету, то кто же другой, а? Зорин - человек образованный и порядочный. Какого чёрта вам ещё надо? А?

 

   Попов покосился на Ивагина.

   - Он же интеллигент! И беспартийный!

 

   - Оставь, Попов, своё мнение об интеллигентах! Интеллигенты бывают разные!Странно ты мыслишь!

 

   Попов возразил:

   - Он ещё пяти месяцев здесь не работает и так далее!

 

   Тут заговорил Винокуров, сильно жестикулируя и поворачиваясь во все стороны.

    - Товарищ Ивагин должен знать, что в нашей инженерной среде есть немало врагов партии. И не только среди старых инженеров. Партийная дискуссия, которая сейчас проходит, ясно показывает, кого поддерживают оппозиционеры! А стенгазета - не последнее звено в нашей работе. Впрочем, - он почему-то повернулся к Зое Ивановне, - я не против товарища Зорина. Мы только мало его знаем. Давайте, попробуем!

 

   Старинные часы на стене зашипели и обронили 10 ударов. На десятом ударе заскрипела дверь и просунувшаяся в неё голова спросила:

    - Можно?

    - Можно! - философски-спокойным голосом ответил Серебровский и в тот же момент Попов, сузив глаза, удовлетворённо заметил:

    - Ну, вот, Зорин сам пришёл и так далее!

 

   Виталий поприветствовал присутствующих, расстегнул пальто, снял шапку и, не садясь, опёрся о спинку стула возле Шиповой.

    - Прошу не удивляться, - серьёзно проговорил он, - но я решил воспользоваться вашим заседанием и попросить обсудить моё предложение.

 

   Попов приподнял брови.

    - Какое предложение?

 

   Виталий протянул лист бумаги.

   - Дело в том, что мои настойчивые просьбы ускорить вопрос о метрополитене не встречают симпатии администрации. Нет надежды, что без вашей помощи моя работа даст какой-нибудь результат.

 

   Попов вопросительно посмотрел на Серебровского.

    - Мне кажется, что это - не дело ячейки! - с ясно выраженным недовольством проговорил Серебровский.

 

   - Только что я был свидетелем трагической гибели пассажирки трамвая, - не слушая его, продолжал Виталий. - Подобные сцены случаются ежедневно. Трамвай не способен разрешить транспортный кризис.

 

   Теперь Серебровский вопросительно посмотрел на Винокурова, но тот сохранял глубокое молчание.

 

   - Я только что был у вас дома, Зоя Ивановна. Вы обещали достать у кого-то новую книгу о метрополитене на немецком языке.

    - Я попытаюсь выполнить обещание. Но не посвятите ли вы, Виталий Николаевич, часть времени общественной работе? - меняя тему, предложила Шипова.

    - То есть?

 

   Попов шумно вздохнул и сердито посмотрел на Зою. Она улыбнулась, бросив кокетливый взгляд на Серебровского.

 

   - Да, - Серебровский поймал её взгляд, - мы решили передать вам редактирование нашей стенгазеты. Как вы полагаете, товарищ Зорин?

 

   Виталий пасмурно смотрел в пол.

 

   - Оставь, Виталий Николаевич! - возбуждённо бросил Ивагин. - Ты же знаешь, что стенкоры тебе доверяют и прямо говорят, что лучшего редактора нам не найти!

 

   Виталий поднял голову.

   - Хорошо, - сказал он, - я согласен. А метрополитен?

 

   - Очень хорошо, - обрадовался Серебровский, - Зоя Ивановна, запишите! О метрополитене мы с вами поговорим позже!

 

   Перед выходом из здания, когда сонливый швейцар услужливо помогал Серебровскому влезть в галоши и набрасывал на него плащ на меховой подкладке, Зоя, уже одетая в тёплое осеннее пальто и красивую шляпку, тронула Виталия за руку.

 

   - Вы меня проводите, Зорин?

 

   Серебровский услышал, повернулся и смерил обоих вопросительным взглядом. Виталий встретил этот взгляд спокойно. Зоя стояла рядом, опираясь одной рукой об угол стола, а другой одевая ботики. Делала она это, глядя не на ноги, а на Виталия. Карие глаза блестели, а в изгибе губ чувствовался некий каприз. Виталий скользнул взглядом по её маленькой фигуре сверху вниз, на секунду задержал взгляд на ногах и спокойно ответил:

   - Хорошо!

 

П Р И М Е Ч А Н И Я :

 

  1. Городскую внеуличную железную дорогу для массовых скоростных перевозок пассажиров называют "столичная" (французское "метрополитен" или просто "метро") и "подземка" (английское "андеграунд", американское "сабвей", немецкое "унтергрундбах").
  2. Вопрос о строительстве метрополитена в СССР был окончательно решён 15 июня 1931г. В этот же год было основано Управление государственного строительства Московского метрополитена ("Метрострой") и начато строительство шахт. Первая линия метро сдана в эксплуатацию 15 мая 1935г.
  3. "Рот- фронт, геноссе!.." (при обращении к женщине - "геноссин") - форма приветствия немецких рабочих борцов, переводимая как "Красный фронт, товарищ!". Красным фронтом сокращённо назывался Союз красных фронтовиков - организация рабочей самообороны в Германии, созданная по инициативе компартии в 1924г. и просуществовавшая до прихода к власти фашистов в 1933г. (в т.ч. с 1929г. - на нелегальном положении). Красный фронт объединял в 1929г. 215 тысяч коммунистов, социал-демократов и беспартийных рабочих, а также молодёжь от 16 до 23 лет ("юнгштурм") в борьбе с фашизмом и милитаризмом, защищая рабочие демонстрации, собрания, стачкомы, профсоюзы, редакции рабочих газет и т.п. от фашистских налётчиков, вёл разъяснительную работу среди трудящихся и т.д.
  4. Раутенделейн - героиня сказки-драмы немецкого писателя Герхарда Гауптмана (1862-1946) "Потонувший колокол" (1896).

Адрес для писем:

erbu@ya.ru

______________

 

Обновлено 05.06.2016

(2/18)